Размышления о правителях Руси, начиная с князя Кия

История Руси и русского Слова

Размышления о правителях Руси, начиная с князя Кия

речь идет о том, что только в воссоздании судеб, поведения, сознания исторических личностей возможно представить ход истории во всей его многосторонней цельности. Ведь этот ход в любых самых различных его проявлениях — от сдвигов в экономике до обретения новой религии — воплощается ни в чем ином, как в действиях людей, хотя это еще отнюдь не значит, что отдельные люди, личности действуют всецело сознательно и целенаправленно; в конце концов, они просто живут— притом совместно, в единстве с множеством своих современников.

С особенной полнотой и рельефностью ход истории воплощается, понятно, в действиях и переживаниях тех, кто так или иначе возглавляет народ, или, вернее, наиболее активные слои народа. Издавна — еще с 1820-х годов (например, в полемике Николая Полевого с Карамзиным) — в русской историографии противопоставлялись "история царей" и "история народа", но это, если вдуматься, поверхностное противопоставление, диктуемое чисто идеологическими соображениями. Ибо, в конечном счете, "воля" царя исходит из "воли" народа; когда эти "воли" категорически противоречат друг другу, власть рушится... И задача историографии не в том, чтобы заменить изучение "истории царей" изучением "истории народа" (или наоборот), а в том, чтобы увидеть в первой воплощение второй.

Сведения о первых правителях Руси черпаются, в основном, из летописей. Но поскольку самый ранний из дошедших до нас летописных сводов, "Повесть временных лет", был составлен в 1110-х годах, представления о личностях, находившихся во главе исторического движения Руси в IX — начале Х века (то есть двумя и — тем более — тремя веками ранее создания этого свода) во многом туманны и нередко противоречивы. Более или менее, общепризнанно, правда, что "Древнейший свод" летописи начал составляться еще в 1037 году, при Ярославе Мудром (имеющаяся гипотеза об еще более раннем, конца Х века, "зародыше" летописи едва ли основательна). Но и при этом условии летописные сведения о людях, живших в IX — начале Х вв., основывались на прошедших через пять — восемь человеческих поколений устных преданиях.

В высшей степени показательно, что в самых ранних произведениях нашей письменности -- "Слове о законе и Благодати" митрополита Илариона (1038, или, в крайнем случае, 1049 год) и "Памяти и похвале князю русскому Владимиру" Иакова мниха (некоторые элементы этого сочинения восходят к 1060 — началу 1070-х годов) родословная русских князей не углубляется далее прадеда Ярослава — князя Игоря, погибшего на рубеже 944—945 годов (то есть примерно за сто лет до создания "Слова..." Илариона). Естественно полагать, что память о предшественнике Игоря — и, тем более, о предшественниках этого князя — была к середине XI века недостаточно ясной и уверенной, и Иларион, а позднее Иаков не сочли возможным продолжить генеалогию Ярослава в глубь времен. Вместе с тем у нас нет оснований сомневаться, что ко времени Ярослава в устных преданиях сохранялись сведения о предшествовавших Игорю правителях — Олеге, Аскольде, Рюрике и, наконец, самом "первом" — Кие, и эти сведения все-таки были запечатлены письменно — в летописи.

Историография XVIII—XX веков на разных этапах своего развития оценивала сведения о древнейших правителях существенно различным образом: историки то воспринимали летописные сведения о них как вполне — или хотя бы в основном — достоверные, то, напротив, объявляли их чисто легендарными (так, в многократно переиздававшемся в 1930—1950-х годах труде влиятельнейшего тогда историка Б. Д. Грекова "Киевская Русь" читаем: "Предание о Кие, конечно, легенда..."^1г). Кроме того, сведения об этих правителях нередко рассматривались как произвольные вымыслы составителей поздних — XV—XVII веков — летописных сводов, стремившихся, мол, как-то "заполнить" их начальные страницы.

Однако в последнее время, по мере все более тщательного изучения древнейшего периода истории Руси, все большая часть историков признает достоверность (несмотря на элементы легенды) сведений и о правителе Северной Руси Рюрике, и о его современнике Аскольде, правившем в Южной Руси, и даже об их предшественниках — Кие (на юге) и Гостомысле (на севере).

Существенным аргументом и пользу признания исторической реальности этих лиц может, как мне представляется, служить тот факт, что герои летописи, как правило, не являются героями фольклора, устного народного творчества — тех же былин и древнейших духовных стихов. Правда, многие представители "исторической школы" в фольклористике пытались (об этом уже не раз шла речь) отождествить тех или иных летописных и, с другой стороны, фольклорных персонажей, но делали это едва ли сколько-нибудь доказательно (за исключением, разумеется, "увенчавшего" былинный мир князя Владимира).

При анализе летописей нередко выделяют в них элементы "фольклорного" склада — например, рассказы о смерти ("от коня") Вещего Олега, об изощренной мести Ольги древлянам, убившим Игоря, о том, как Владимир долго "избирал" одну веру из четырех имевшихся налицо, и т. п. Можно согласиться с тем, что эти летописные рассказы по своему характеру близки к фольклору. Однако в дошедших до нас из древности памятниках устного народного творчества, в