Архитектура постмодернизма — всегда архитектура?

А. М. Раскин

Вопрос представляется праздным и даже нелепым. А что же еще? Тем не менее он имеет некоторые, хотя и не столь очевидные, основания. Если оглянуться на то, что было до этого самого «пост-», то мы узрим теряющиеся во мгле тысячелетий первые постройки, функция которых ограничивалась защитой человека от неприятностей, которые преподносили природа и другой— «плохой» человек. И далее следует череда эпох, больших и малых стилей, в которых сформировался специфический язык архитектуры. И, как в любом языке, свой словарный запас, своя грамматика. Приставка «архи-» к простой тектонике («тектуре») утвердила (застолбила) место на Парнасе искусств. Рациональная конструкция — еще не архитектура, как внешность актера Евстигнеева не делает его профессором Преображенским или доктором Плейшнером. Отсюда и те излишества, которые обманывают во имя художественной правды. Своего рода актерская игра, превращение реального материала в некий идеальный, заставляющий зрителя поверить в реальность смерти Дездемоны, героизм усилий колонн храма Посейдона в Пестуме, кокетливую упругость волют капителей Эрехтейона, невесомость ковра стен Дворца дожей в Венеции. Повсюду театр, зрелище, игра. Утилитарная польза равна нулю. Как и все в искусстве. Просто утилитарно полезное, при всем совершенстве формы, проявляющемся мерой красоты, не есть искусство, поскольку красота не является его привилегией. Эра дизайна это доказала с успехом, в частности, в той области, которая традиционно принадлежит архитектуре. Как совершенны и красивы конструкции и выполненные в них сооружения Луиджи Нерви, Бакминстера Фуллера, Релей-арена в Каролине и телебашня в Останкино! Еще ярче красота «чистого» дизайна проявляется в формах современного оружия, летательных аппаратов и т. п., в тех областях, где художника больно ударяют линейкой по рукам за его попытку «улучшить» решение, заговорить языком искусства. Его подпустят к проектированию лишь в тех случаях, когда нет резона тратить деньги и время на решение утилитарных проблем, но где потребитель этого продукта сам «обманываться рад» и готов за это платить.

В архитектуре происходит нечто подобное. Если еще раз оглянуться в прошлое, можно заметить некоторую закономерность в смене языковых конструкций, названных стилями, где тон до поры до времени задавала архитектура. Каждый следующий крупный этап окажется (весьма приблизительно: нужна тенденция) вдвое короче предшествовавшего. Стиль барокко уместился в половине срока ренессанса, классицизм — в половине срока барокко и т. д., как в жизни человека: чем старше становишься, тем стремительнее бежит время. Впервые (за недостатком времени) архитектура модерна «одалживает» свою лексику и фонетику у изобразительного искусства, опираясь при этом на камуфлированный одеждами эклектики рационализм. Этот самый рационализм, в эклектике укрытый одеждами исторических стилей или их коктейлями, в модерне заявляет о себе и во внешних формах. Критическое отношение к наследию в рамках модерна проявляется в отрицании ложной архитектоники, где форма «изображает» действие, «играет» роль по всем законам сценического искусства. Декор теперь играет роль татуировки на здоровом теле, где естественные свойства материала (бетона, камня, металла) обретают свой изначальный смысл. Старую сцену заменяет боксерский ринг, где действие «взаправду». Декор при этом уже не притворяется работником, он честно заявляет о своей «украшательской» функции наподобие астры в петлице фрака. Популярность метода означала его преждевременную смерть. Пресыщенность пирожными востребовала хлеб, и им стал функционализм, поставивший крест на любых излишествах.

Поиск «прекрасного» (далеко не всегда успешный) сменился поиском «красивого» своей безукоризненной логикой, откровенной наготой здорового тела. Методика «чистого» дизайна пришла в архитектуру, стыдливо упоминая о себе лишь в архитектурном дизайне, дизайне «малых форм», дизайне интерьера и т. п. Истинный вектор еще скрыт (что особенно ощутимо у нас в России) новой волной эклектики. Одно другому не мешает. Всеобщая вежливость и толерантность.

После рукопашных двадцатых годов и последующих маршей в ровных шеренгах — вежливое «Чего изволите?» и интригующее «Такого вы еще не видели!». Откровенный конформизм племени ординарных (будем вежливы и не произнесем «бездарных») и изобретательная комбинаторика инженерных решений. Кто станет отрицать красоту математических кривых или конструкции ДНК!

Каждый уважающий себя архитектор постарается заявить о себе на ниве проектов такого рода. Вульгарный хай-тек сменился изысканным дизайном сооружений, обращенных в будущее. И коммуникация, и инсоляция, и микроклимат, и акустика, и информатика, и экология… Комар носа не подточит. Все учтено, все по науке. Плохо ли? Замечательно! Можно ли ограничивать этим цели и задачи архитектуры? Боже упаси! Именно потому, что архитектура не только и не столько искусство. Она может быть искусством, но может им и не быть, сохраняя при этом высокие эстетические качества. Все зависит от поставленной цели и решаемых при этом задач. И в этом случае сложившейся типологии недостает одного, присущего другим видам искусства звена, которое окрестили жанром. Содержание этого понятия применительно к различным видам искусствам неоднозначно, но применительно к архитектуре оно аналогично его бытованию в музыке и драматургии. Разделение архитектуры по функциональному признаку (гражданское, промышленное, фортификационное и т. п. зодчество) лишено признак