Религиозная проблематика в живописи М. В. Нестерова советского периода

Религиозная проблематика в живописи М. В. Нестерова советского периода

Э. В. Хасанова

Еще недавно творчество М. В. Нестерова представлялось основательно изученным. Обращаясь к советскому периоду, искусствоведы уделяли внимание прежде всего портретам деятелей науки и культуры, созданным художником в 1920—1940-е гг. До недавнего времени было принято считать, что религиозная проблематика, составляющая основной «нерв» дореволюционных произведений Нестерова, в советский период постепенно уступила место новым темам, появление которых связывают с глубокими переменами, происшедшими после революции в мировоззрении старого художника, с его позитивным отношением к изменившемуся общественно-политическому статусу страны. Традиционные для Нестерова религиозные картины, которые он наряду со своими знаменитыми портретами настойчиво продолжал писать и в советское время, воспринимались не представляющими интереса вариациями и повторениями прежних его полотен.

Это убеждение в какой-то степени подкрепляли письма самого Нестерова. Признаваясь в трудном материальном положении, он в 1920-е гг. сообщал: «Мы живем в непрестанном труде, заботе о хлебе насущном. …Я пишу-пишу. …Повторяю одну за другой свои старые вещи, благо на меня есть спрос и платят, по-старому — гроши, по-новому — миллионы. …Работаю неустанно, переписал без конца повторений и вариантов со своих мелких старых картин» [Нестеров, 1988, 277, 278]. Хотя в письмах Нестерова есть свидетельства о том, что художник, продолжая свои поиски, создал ряд совершенно новых религиозных произведений, важных для его мировосприятия тех лет, это не изменило первоначального мнения о «не представляющих интереса вариациях прежних полотен», сложившегося в отечественном искусствознании. Такое отношение к религиозной живописи Нестерова советского периода привело к тому, что целый корпус живописных работ художника, датируемый 1917—1942 гг. и включающий в себя около тридцати новых произведений, т.е. в количественном отношении равный его прославленной портретной сюите, долгое время оставался невостребованным. Этому способствовало и то обстоятельство, что в большинстве своем картины, о которых идет речь, оказались рассеянными по частным и церковным собраниям, а в государственных художественных музеях не покидающими запасников. Отсутствие возможности увидеть эти произведения, крайне скудные сведения о них стали одной из причин того, что, представляя собой целостное самостоятельное и значительное явление, они надолго выпали из поля зрения специалистов. Созданные в 1920—1930-е гг., когда художника, сохранявшего верность религиозной тематике, могли объявить «проводником церковной контрреволюции», после чего неизбежно следовало применение «мер пресечения», эти картины, годами обреченные находиться под спудом, свидетельствуют о стойкости нравственных позиций Нестерова, остававшегося самим собой при любых обстоятельствах.

В первые послереволюционные годы мировосприятие Нестерова определяло состояние гнетущей неизвестности, ощущение разверзнувшейся бездны. Произошедшие в России перемены пугали и с трудом поддавались осмыслению. Об этом свидетельствуют письма художника 1917—1918 гг. «Пережитое за время войны, революции и последние недели так сложно, громадно болезненно, что ни словом, ни пером я не в силах всего передать. Вся жизнь, думы, чувства, надежды, мечты как бы зачеркнуты, попраны, осквернены. Не стало великой, дорогой нам, родной и понятной России. Она подменена в несколько месяцев. От ее умного, даровитого, гордого народа — осталось что-то фантастическое, варварское, грязное и низкое. …Все провалилось в тартарары. Не стало Пушкиных, нет больше Достоевских и Толстых — одна черная дыра, и из нее валят смрадные испарения “товарищей” — солдат, рабочих и всяческих душегубов и грабителей. Вы хотите знать, что сделали “завоеватели” с Москвой. …О! Они ее сильно покалечили. Тягостное зрелище являет собой Кремль. Успенский собор поврежден двумя снарядами, Чудов монастырь, Ивановская колокольня и особенно в ней помещающаяся “Патриаршая ризница”… облачения царей, святителей порваны, эмали на Евангелии — разбиты. …Снаружи разбита “Беклемишева башня”, Спасские и Никольские ворота, на последних сильно пострадал образ. …Теперь около Кремлевской стены, как народ говорит “под забором” похоронены “жертвы третьей великой революции”, те бедняги, которых втянули в злое, братоубийственное дело. Крестов на могилах нет, со стен болтаются красные тряпки — “символы и эмблемы великой революции”. Из улиц пострадали Остоженка, Пречистенка, Арбат с переулками, и страшное зрелище дают Никитские ворота. Там разрушено три дома, под ними погребено много народа. Наш район тоже был обстрелян. День и ночь мы жили под выстрелами. …На людей охотились как на зайцев, это мы наблюдали из окон. Но, так или иначе, но нас пока Бог миловал. Но мы “буржуи” все же и по сей день под угрозой, и… ждем своего часа», — записывает Нестеров свои ощущения, полные ужаса и растерянности [Нестеров, 1990, 22]. Перед ним словно ожил наяву страшный сон 1 , увиденный им до революции и со всеми своими зловещими подробностями запечатленный в одноименной акварели: на фоне излучины Волги изображена впряженная в телегу белая обезглавленная лошадь 2 . Кровь из раны на ее шее стекает густыми каплями на землю. Образовалась уже целая лужа крови. На берегу далее видна часовня с распахнутой дверью и слепыми выбитыми зеницами окон. Перед часовней — поминальный стол с большим старым образом Спаса и множеством г