Философ после конца истории

Борис Гройс

Ускользающий контекст. Русская философия в постсоветских условиях.

Дискурс о "конце истории" и "постистории" относится к числу общих мест современной философской мысли — в наше время он стал настолько общепринятым, что большинство авторов уже начинает избегать прямой ссылки на него, считая его самим собой разумеющимся. При этом, однако, бросается в глаза следующее обстоятельство. Хотя дискурс о "конце истории" используется обычно в качестве объяснения того, почему в наше "пост-историческое", или, как еще говорят, "постмодерное", время нет и не может быть больше ничего исторически нового, то есть почему искусство и культура нашего времени могут только цитировать и комбинировать фрагменты культурного наследия, полученного от исторического прошлого, — сам этот дискурс о невозможности исторически нового выступает в то же время в качестве нового исторического откровения. В этой внутренней противоречивости "постмодерного" теоретического дискурса заключен, кстати сказать, секрет его социального успеха. Как кажется на первый взгляд, дискурс о конце истории и о невозможности нового можно легко опровергнуть простым указанием на то, что этому дискурсу нет эмпирических доказательств, — действительно, как можно эффективно доказать, что новое, которого еще нет и которое, по определению, отсылает в будущее, относительно которого у нас нет и не может быть никаких эмпирических данных, невозможно? Но в то же время легко заметить, что это кажущееся столь элементарным опровержение на деле не срабатывает. Причина этого состоит как раз в том, что сам по себе дискурс о конце истории обладает радикальной, если не абсолютной, новизной, относительно которой любое утверждение о возможности исторически нового звучит "отстало", традиционно, консервативно. Исторически новое — это то, что уже всегда было и поэтому всем надоело. Сообщение о наступившем здесь и сейчас "конце истории" звучит, напротив, настолько потрясающе ново, что никакое другое новое не может с этим сообщением конкурировать. Дискурс о конце истории аннулирует исторически новое прежде всего своей собственной радикальной новизной. Кажется, что речь идет здесь о предельной, непреодолимой новизне — нет и не может быть ничего более нового, нежели новость о конце всего нового.

Но, как известно, даже самые последние новости со временем устаревают. Сообщение о "конце истории" также утратило к нашему времени свою новизну. В то же время шок от этого сообщения и вызванная этим шоком неспособность к восприятию каких-либо других сообщений продолжают, как кажется, определять психологию современной культурно ориентированной общественности. Поэтому сейчас кажется уместным вернуться к тому историческому моменту, когда весть о конце истории прозвучала впервые. "Постмодерный" дискурс о конце истории связывается обычно с французской философией 70—80-х годов — этому дискурсу новая французская философия обязана, в конечном счете, своим интернациональным успехом. В те годы искусство, архитектура и литература открыли для себя технику апроприации, то есть копирование, комбинирование и стратегическое использование в актуальном — и притом социально привилегированном — культурном контексте знаков культурной традиции и массовой культуры. Этот отказ искусства от продукции в пользу репродукции чрезвычайно расширил манипулятивные возможности художника как автора, поскольку дал ему право на неограниченное оперирование всем богатством художественной традиции. Модернистский запрет на использование традиции оказался снят в те годы как нельзя более кстати: поиски формальной новизны постепенно заходили в тупик, и художники уже отчаялись найти что-то собственное, альтернативное, оригинальное и противостоящее массовой, рыночной культуре.

В то же время переход от продуцирования к репродуцированию переживался культурой как капитуляция перед силами рынка, заставляющими художника отказаться от модернистской традиции блестящей изоляции и тотальной оппозиции. Культура совершила этот отказ — но с нечистой совестью. Социальная функция дискурса о конце истории, пришедшего из Франции, состояла как раз в очищении этой нечистой совести. Тексты Фуко, Делеза, Лиотара, Бодрийяра и Деррида были интерпретированы как доказательство того, что история кончилась, субъект умер и авторство невозможно — и в результате современный человек оказался безвозвратно затерянным в мире знаков, которые он обречен репродуцировать, не будучи более способен изобрести новые, собственные, альтернативные знаки. Теперь оказалось возможным практиковать технику репродукции и апроприации с чистой совестью. Благодаря "французской интерпретации", успешная в рыночных условиях культурная стратегия, оперирующая цитатами и репродукциями, оказалась понята как вынужденная и в то же время критическая: художник-постмодернист, согласно этой интерпретации, лишь "выявляет" смерть автора и потерю субъективности, скрываемые обычно за традиционными претензиями модернистского искусства на историческую оригинальность. Философский дискурс о конце истории, субъекта, авторства и т. д. узаконил пост-модерную культурную практику как исторически неизбежную — и к тому же как прогрессивную, демократическую, "левую" практику, противостоящую элитарной и консервативной претензии модернистского искусства на исключительность, креативность, инновативность. Именно это теоретическое узакон