Являются ли несловесные акты мышлением

Абрамова Н.

Нередко среди философов и лингвистов высказываются сомнения по поводу принадлежности несловесных актов к мышлению. При этом, опираясь на идеи основоположников лингвистики, утверждают, что мысль, какой мы ее наблюдаем в готовом высказывании, формируется вместе с самим высказыванием: ведь мышление, как правило, облачено в «языковые одежды»! Безусловно, деятельность сознания протекает при посредстве языка , является единым речемыслительным процессом. К идее о том, что «мысль совершается в слове», о конститутивной роли языка в формировании мысли продолжают возвращаться и в наше время.

Между тем исследования, проведенные в лингвистике, психолингвистике, коммуникативной психологии, философии, психопоэтике и др., в значительной мере подорвали саму идею о жесткой зависимости между языком и мышлением. Выросший отсюда иной взгляд на речемыслительную деятельность нуждается в специальном анализе. Вот почему мы нередко будем прибегать к результатам исследований в названных областях знания. Но с другой стороны, поскольку и поныне «глубинные уровни речепроизводства все же не доступны для объективного наблюдения», нами будет широко привлечен и другой источник аргументации - литературное наследие. В идеях, высказанных «избранными» поэтами и деятелями культуры, мы усматриваем не просто историческую ценность или украшение текста, а средство, с помощью которого мы надеемся реконструировать возможности несловесного языка. Владея «тайнослухом» и «тайнозрением», эта когорта людей обладает умением «выводить на поверхность» самые тонкие струны человеческой души. О наличии такого дара у А. А. Фета нам поведал другой поэт, известный под именем К. Р. - Великий князь Константин Константинович Романов. Поэтическое послание последнего в честь 50-летней годовщины творческой деятельности А.А. Фета стало свидетельством того, как возможна (по Канту ) артикуляция даже оттенков движения души:

Есть помыслы, желания, стремленья

И есть мечты в душевной глубине:

Не выразить словами их значенья -

Неведомы таятся в нас оне.

Ты понял их: ты вылил в песнопенья

Те звуки, что в безгласной тишине

Пленяют нас; те смутные виденья,

Что грезятся лишь в мимолетном сне.

Могучей силой творческого духа

Постигнув все неслышное для уха

Ты угадал незримое для глаз

И сами мы тех сердца струн не знали,

Что в сладостном восторге трепетали.

Когда, чаруя, песнь твоя лилась.

Мысль и речь

«Как это так выходит, - подмечает Ф.М. Достоевский в романе «Подросток», - что у человека умного высказанное им гораздо глупее того, что в нем остается?». Отчего, в самом деле, наш язык, изначально предназначенный для репрезентации внутреннего и внешнего миров, вдруг оказывается порой бессильным сделать это? Не может даже уловить ход мысли или выразить чувство? Почему так разнятся оценки «ума и очей мысленных» от мерок «ума и очей сердечных»? Не говорит ли это, что наш язык в принципе не способен артикулировать все относящееся к «загадкам» человеческого Я или к «тайнам» природного мира? Может быть, столь распространенная бессловесность мыслительных актов - это вовсе и не частный случай? И не будут ли неречевые акты столь же закономерны, как и сама речь? Каким образом и в силу каких оснований пришли к мысли об относительной независимости самой мысли от речи? Столь длительным вопрошанием я предварительно как бы очертила общий ход дальнейших рассуждений. Ныне все более широко признается, что наша способность соотносить себя с миром посредством интенсиональных состояний, мнений, желаний, предпочтений и т.д. более фундаментальна, чем вербальная способность, что последняя составляет лишь вершину айсберга.

Преодолеть инерцию классического взгляда на тесную связь речи и мышления удалось после того, как само представление о такой взаимосвязи стало развиваться в другом направлении. В науках, связанных с изучением процессов порождения речи, все более утверждался взгляд, согласно которому мысль не всегда облечена словом, что мысль может и предшествовать появлению речи. Появление идеи об отличии единиц мысли от единиц речи стало той вехой, которая предопределила поворот в учении о речемыслительной деятельности.

Каждому из нас знакомы состояния, когда мы на собственном опыте ощущаем раздельное существование мысли и речи. Когда мы не можем «пробиться» к своей собственной мысли; когда мысль просто ускользает и ее невозможно сформулировать ясно и отчетливо - особенно в состоянии «взбаламученности, перепутанности, многонерешенности» (А.И. Солженицын ), когда мысли не совпадают друг с другом или же мысленные процессы, различные по интенсивности и широте, протекают одновременно.

В таком состоянии мысль хотя и находится в поле нашего внимания, но ни причины, которые ее вызвали, ни сам объект, на который она направлена, мы часто можем и не осознавать. Такого плана эмоционально-когнитивные состояния, возникающие без цели, и значит, не рассчитанные на «другого», оказываются, как мы видим, безадресны. Иногда это бывает даже не сама мысль, а какой-то ее «зародыш» либо только смутный след. Так, характеризуя состояние героя своего романа «Преступление и наказание», Достоевский подмечает, что размышления могут протекать и не включая все сознание целиком: Раскольников, по словам автора, подумал «мельком, одним только краешком мысли».

Порою же мы не можем соотнести свою мысль ни с каким из