Схемные интерпретации и интерпретационный конструкционизм

Ленк Х.

Пятнадцать лет тому назад - и вплоть до нынешнего дня - я стал заниматься разработкой методологии интерпретационного конструкта, опираясь, в частности, на понятия и примеры из области теории действия, философского анализа разума, философии ценностей, психологии мотива и мотиваций, с помощью таких понятий, которые мы используем в повседневном опыте, как, впрочем, и с помощью понятий из сферы науки, прежде всего из области гуманитарных и социальных наук.[1] Во всех этих сферах обнаруживается большое число результатов и средств интерпретирования, феноменов интерпретационных конструктов. Стоит лишь вспомнить о таких ценностях как "свобода" или таком понятии как "ответственность”, или о таком социальном образовании как Красный Крест, понятом как идея, союз и институт. Интерпретационные конструкты могут быть теоретическими понятиями наук; однако они также могут являться понятиями повседневности, обозначающими классы предметов, которые, как было сказано выше, вычленяются и структурируются людьми.

Эту методологию можно разрабатывать, соотнося ее с более широкой философской гносеологией. Нет независимого от интерпретации подхода к миру, ни в области познания, ни в сфере деятельности, ни где-либо еще. Мир конституируется и структурируется согласно нашим человеческим потребностям, способностям и возможностям - и это относится как к органическим познавательным возможностям, так и к понятийным формам, выраженным средствами языка. Мир лишь в той степени доступен пониманию, в какой он структурируется, оформляется с помощью выработанных человеком или преднайденных в нас интерпретационных схем. Все, что мы можем воспринять, осмыслить и представить как познающие и деятельные сущеcтва, зависит от различного рода интерпретаций. Человек является существом, занимающимся толкованием, он зависим от интерпретации в актах мышления, познания, поведения, в ситуации структурирования, конституирования, тем более, разумеется, это относится к оценке. Это идея, соответствующая кантовской традиции, только она не требует, как у Канта, чтобы познавательные формы могли быть наложенными на эмпирический опыт одним единственным способом, а допускает наличие игрового пространства для альтернатив, возможность различных перспектив. Но все эти перспективы отражают человеческие интерпретации. Вильям Джеймс однажды заметил: “След человеческий заметен на всем”.

Такого рода философию, вероятно, можно было бы назвать трансцендентальным интерпретационизмом; однако сначала можно ограничиться разработкой метода и его изложением, анализом его возможностей; в этом смысле следовало бы говорить о методологическом интерпретационизме. Последний стал бы, так сказать, информационной версией первого. Трансцендентальный интепретационизм предоставляет возможность по-современному воспринять и развить активизм кантовской теории познания в сочетании с эмпирическим реализмом, понятым в кантовском смысле. Такой реализм по сути связан с тезисом, что все предметы, объекты находятся в зависимости от субъективно обусловленного познания и его закономерностей, однако они могут быть объективно представлены и интерсубъективно описаны, и что образование структур посредством преднайденной нами идеи соответствует “миру-в-себе”. Речь идет о своего рода прагматической теории познания, рассматривающей нас как интерпретирующих и истолковывающих существ, образующих формы, с помощью которых структурируется любое понимание в актах мышления, познания, действия. Если угодно, речь идет о своего рода прагматическом конститутивном интерпретационизме, который имеет определенный методологический подвариант и об определенном трансцендентальном варианте - трансцендентальном интерпретационизме.

Этот методологически-интерпретационистский подход не вполне разработан, поскольку он еще относительно нов, однако, как я полагаю, он дает возможность свести воедино или даже интегрировать казалось бы даже изолированные друг от друга ареалы и области наук. Я полагаю, что и за пределами наук можно выдвинуть на первый план унифицирующую антропологическую и философскую точку зрения, - тех наук, о которых я упомянул вначале, где познание и деятельность слиты воедино, и где человек понимается как системно-символически познающее существо, а наука как производительная сила, благодаря способности человека вмешиваться в природу, например, при помощи естествознания, или социальных наук, или социальной активности.

Следует отметить, что в актах познания и действия, будь то “пассивный” “опыт, или “активный”, “понимающий” опыт, применяются принципы структурирования и различные способы наложения концептуальных сетей, или, выражаясь языком методологии, способы формирования и приложения образцов или абстрактных структур, которые мы всегда применяем, когда что-то делаем, или пытаемся понять и представить. Я полагаю, что здесь можно и должно применить понятие “схема”. Правда, последнее понимается и интерпретируется по-разному.

Уже Иммануил Кант выявил продуктивность гносеологического применения понятия схемы тем, что применил последнее к установлению связи между чувственным восприятием, с одной стороны, и понятийным схватыванием (пониманием), с другой. Кант определяет (в “Критике чистого разума”) понятие “схема” как “продукт воображения”, который “имеет в виду не единичное созерцание, а только “единство” созерцания “в определении чувственности”[2] . Здесь речь идет скорее о “представлении о методе (каким представляют в одном образе множество...)