Труд вчера, сегодня… и завтра?

Степанов М. С.

Двадцатый век изменил отношение человечества к труду. Прежде на уровне общественной идеологии труд считался исключительно почетным и необходимым. Без труда не могло быть человека. Чем больше человек трудился, тем больше он обретал общественного веса и собственной полноценности.

Особенно труд стал «престижен» в эпоху свершений, открытий, небывалых изобретений и достижений, в Новое время. Поспеть за этим временем, «вписаться в контекст» можно было только ценой невероятных личных усилий. Нужно было много учиться, много работать, тратить много времени и сил на отношения с другими трудящимися людьми, сверку собственных внутренних часов с их ритмом.

Не трудящийся подобным образом человек вынужденно оказывался вне времени, становился несовременным: неполноценным, немодным, отсталым. Труд находился в определенной системе координат, которую лучше всего можно определить понятиями современность и своевременность. Прежде всего, труд казался связанным со временем. Кроме того, труд был связан с такими социальными добродетелями как образование, ответственность и дисциплина.

В конце девятнадцатого — начале двадцатого века мировая литература пополнилась уникальными образами тунеядцев и лентяев, не понимавших подобной системы координат и не успевавших за деловитыми современниками. От Обломова, через усадьбы чеховских героев широкая дорога тунеядства ведет к совсем уже комичному Васисуалию Лоханкину. Западные образцы — не менее колоритны. Твеновский «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» так смачно и ярко обличает средневековых монахов в тунеядстве, как не обличала в тунеядстве монахов советская печать двадцатых годов.

Примерно в то же время, в девятнадцатом веке в литературе мы встречаем и образы героев, которых их творцы высмеивают за чрезмерное трудолюбие, фанатичную преданность службе, подмену личности мундиром. Таковы, например, образы чиновников в произведениях Гоголя, Достоевского, Салтыкова-Щедрина. Многие «передовые» деятели культуры девятнадцатого века видели в чрезмерной самозабвенной преданности своему труду — обезличивание человека, отсутствие свободы и творчества.

Современник эпохи русского романа, Маркс, признавая труд необходимым средством «утоления естественных человеческих потребностей», говорил об «отчуждении» в капиталистическом обществе, обезличивающем, уничижающем трудящегося. Его слова также находили живой отклик среди многих людей, в том числе, в России.

Помимо классических произведений литературы и философии, данная линия развития общественной мысли, видевшая труд враждебным человеку в связи с приданием ему слишком общественной, неличной ценности, находила отражение в известной романтизации маргинальных элементов общества, происходившей в то время — в появлении и развитии уголовной романтики.

Тем не менее, необходимо отметить, что негативного понимания труда было всё же на порядок меньше, и оно, по сути, было негативным не в отношении труда, а в отношении политической идеологии «труда как добродетели», которую эксплуатировали в своих целях экономические и политические элиты того времени. Труд, пусть и отягощенный всеми отрицательными чертами, тонко подмеченными демократами девятнадцатого века, стоял в центре самосознания эпохи, был неоспоримой добродетелью, которой надлежало обладать человеку.

При этом труд духовный (молитва, аскетический подвиг и т.п.) отвергался как таковой. Труд понимался предельно конкретно и материально — как работа ради блага: либо собственного, либо блага другого — страны, общества, людей. Последняя, прогрессистская, тенденция в восприятии труда несомненно доминировала. Труд ради другого считался особенно честным и благородным. Возникновение прогрессистского восприятия труда обусловлено утвердившейся еще в философии восемнадцатого века унитарной идеей прогрессивного движения.

Согласно указанной идее, существует единое социальное поле историко-политического развития — общемирового, либо общественного, либо национального. В рамках этого развития все люди оказываются соработниками и соучастниками. Один герой Горького восклицал, точно в соответствии с данной тенденцией: «Что мы, аптекари, можем сделать для блага России?»

И герой Горького был не один такой благородный мечтатель и романтик труда. Еще в десятые годы прошлого века труд казался настолько благороден, что даже и Русская Православная Церковь в то время стремилась к облагораживающим демократизации и труду.

Об этом, в частности, вспоминая годы молодости, пишет митрополит Вениамин (Федченков), говоря, что «как и многие его однокашники — будущие священники — помышлял скорее об исправлении социальной несправедливости, чем о монашестве». Изданный недавно дневник настоятеля сухумского кафедрального собора Г.С. Голубцова, приехавшего на Собор 1917-1918 годов, начинается с описания Новоафонского монастыря. Отец Георгий хвалит основателя монастыря, умных настоятелей и трудолюбивых монахов и самозабвенно описывает… замечательное устройство садов, ирригации, удивительную электрическую мельницу. Сегодня читать подобные слова больно.

Когда к определенной цели вдруг начинают стремиться все люди, дорога к ней становится слишком широкой и пространной. А к труду (как ни крути, Новое, прогрессивное время обязывало) стремились все. Марксисты стремились построить земной рай, сионисты стремились построить государство Израиль, нацисты, чуть позже, — рейх. Форд строил конвейер. Оппенгеймер — бомбу