“Суд” для декабристов

Сразу же после восстания на Сенатской площади, в ночь на 15 декабря в Петербурге начались аресты. Декабристов возили на допрос непосредственно к самому Николаю I в Зимний дворец из которого, по меткому выражению Декабриста Захара Чернышева, в эти дни “устроили съез­жую”. Николай сам вступал в роли следователя и до­прашивал арестованный (в комнатах Эрмитажа). После допросов “государственных преступников” отсылали в Петропавловскую крепость, в большинстве случаев с лич­ными записочками царя, где указывалось, в таких усло­виях должен содержаться данный арестант. Декабрист Якушкин был, например, прислан со следующей царской запиской: “Присылаемого Якушкина заковать в ножные и ручные железа; поступать с ним строго и не иначе содержать, как злодея”.

Следствие было сосредоточено не на идеологии декабристов, не на их политических требованиях, а на вопросе цареубийства.

Поведение декабристов на следствии было различно. Многие ив них не проявили революционной стойкости, по­теряли почву под ногами, каялись, плакали, выдавали то­варищей. Но были случаи и личного геройства, отказа да­вать показания и выдавать заговорщиков. В числе стой­ких и державших себя с достоинством были Лунин, Якушкин, Андреевич 2-й, Петр Борисов, Усовский, Ю. Люблинский и другие. Пестель сначала отвечая на все вопросы полным отрицанием: “Не принадлежа к здесь упоминаемому обществу и ничего не знав о его существо­вании, тем еще менее могу сказать, к чему стремится истинная его цель и какие предполагало оно меры к до­стижению оной”, — отвечал он, например, на вопрос о цели тайного общества. Позже, многими выданный, он был вынужден давать, подробные ответы.

“Я никем не был принят в число членов тайного об­щества, но сам присоединился к оному, — гордо отвечает следователям декабрист Лунин. — Открыть имена их [чле­нов] почитаю противным моей совести, ибо должен бы был обнаружить Братьев и друзей”.

Замечательно одно место следственного дела Михаила Орлова. Даже под арестом, во время допросов, прорва­лась у него внезапно мысль о том, что восстание могло бы победить при других обстоятельствах. На вопрос, по­чему он не выдал заговорщиков, хотя знал об их планах и даже в самое последнее время, Михаил Орлов ответил: “Теперь легко сказать: “Должно было донести”, ибо все известно и преступление совершилось. Но тогда не позво­лительно ли мне было, по крайней мере, отложить на не­которое время донесение. Но, к нещастию их, обстоятель­ства созрели прежде их замыслов и вот отчего они про­пали”. Набранные курсивом слова Николай I дважды под­черкнул, а над словами “но к нещастию” поставил одиннадцать восклицательных знаков, причем справа, на полях около этого места поставил еще один, дополнитель­ный — двенадцатый — восклицательный знак огромного размера.

Но вместе с тем многие следственные дела декабрис­тов содержат многочисленные покаянные обращения к ца­рю и членам комиссии, слезливые письма раскаявшихся “преступников”, клятвы заслужить, прощение. Почему так много членов общества не проявили стойкости? Ответ представляется ясным. За заключенными в Петропав­ловской крепости участниками восстания 14 декабря не стояло революционного класса. За стенами тюрьмы они не чувствовали опоры, и многие упали духом. В тюрьме про­исходили и случаи самоубийства (так, разбил себе голову о стену тюремной камеры декабрист Булатов). Заковы­вание “в железа” было формой физической пытки (дру­гих форм, по-видимому, не применяли), но не менее тяжелы были и моральные пытки — запугивание, обнадеживание, влияние на семью, угрозы смертной казни и пр.

Царские власти были заинтересованы в широком опо­вещении дворянского общества о якобы “глубоком рас­каянии” заключенных, признающих-де ошибочность выступления и восхваляющих милосердие царской власти. Между прочим, для этой цели широко распространялся через полицию и губернскую администрацию один доку­мент, представлявший собой объединение трех писем — предсмертного письма Рылеева к жене, письма декабри­ста Оболенского к отцу и покаянного письма Якубовича, также к своему отцу. Все три письма распространялись правительством официальным путем: об этом ярко сви­детельствует особое “дело” канцелярии петербургского гражданского губернатора, в котором эти покаянные пись­ма аккуратно подшиты к официальным сообщениям о следствии и суде, выдержкам из сенатских ведомостей и пр.

Во время следствия очень быстро — при первых же вопросах — прозвучало имя А. С. Пушкина. Открылось, ка­кое огромное значение имели для декабристов его стихи. Немало вольнодумных стихов — Рылеева, Языкова и дру­гих известных и безвестных поэтов -- нашлось при обыс­ке и было записало при допросах. Открылись неизвест­ные армейские поэты (Жуков и др.) сочинявшие стихи в подражание Пушкину и Рылееву.

Николай I особенно боялся стихов; они могли легко распространиться, их могли списать или запомнить на­изусть даже писцы Следственной комиссии. Поэтому во время следствия царь отдал приказ, который никогда не забудет история русской литературы: “Из дел вынуть и сжечь все возмутительные стихи”. Приказ был выполнен, стихи были сожжены; среди них, вероятно, было много произведений, так и оставшихся нам не известными, не­мало и пушкинских стихов. Случайно уцелела запись лишь одного пушкинского стихотворения “Кинжал”. Его записал на память по требованию следствия декабрист Громнитский (член Общества соединенных славян). Бе­стужев-Рюмин, показал он, “в разговорах своих выхвалял сочинения Александра Пушкина и прочитал наи