Мир чеховского рассказа

Чехов вышел на дорогу творчества в 80-е годы XIX века; его предшественниками и старшими современниками были Тургенев, Гончаров, Достоевский, Толстой. С их именами связан быстрый рост русской прозы, расцвет русского романа. Высоты, достигнутые Писателями-романистами, служили тогда мерой достижений всей литературы.

Чехов тоже писал прозу; его талант развивался в русле ведущей литературной тенденции. Но среди написанного Чеховым нет рома­нов, нет крупных по объему произведений. Область его деятель­ности — нероманные жанры: повесть, рассказ. Автор «Палаты № 6» и «Дамы с собачкой» настойчиво стремился к краткости, к сжатому, плотному повествованию. Конечно, краткость сама по себе отнюдь не безусловное достоинство и не всегда «сестра таланта»; похвала краткости предполагает умение немногими словами сказать о мно­гом, насытить скупую речь богатым внутренним содержанием. Вот этим умением как раз и обладал Чехов. Потому его малая проза и встала в один ряд с большими романами, ознаменовала собой этап в истории повествовательного искусства.

Пробой сил для Чехова явилась юмористика; он дебютировал на страницах тогдашних юмористических журналов (от которых ведут свою родословную современные издания типа «Крокодила»). Таким журналам требовались, в первую очередь, рассказы-миниатюры, рассказы-«сценки», рассчитанные на мгновенный комический эффект. Чехов учится извлекать смех из хорошо знакомых вещей, ищет смешное в обыденном, в примелькавшемся. Его юморески подобны зарисовкам с натуры, его «сценки», говоря сегодняшним языком, будто сняты скрытой камерой. Случай в театре («Смерть чинов­ника»), встреча на вокзале («Толстый и тонкий»), беседа в вагоне поезда («Загадочная натура»), разговор за обеденным столом («Тор­жество победителя») — вот типичные для Чехова-юмориста ситуации. А типичный чеховский персонаж — это человек из толпы, один из многих. Смех он вызывает не какими-то странностями или причудами, а, наоборот, своими в общем-то заурядными поступками. Смешно, но, как правило, не анекдотично, заставляет смеяться, но не изумляет, не поражает. Тем существеннее вопрос: над чем смеемся?

Бывает так, что повод для смеха дает забавное происшествие, невинное недоразумение, как в рассказах «Налим», «Лошадиная фамилия», «Заблудшие». Юмор здесь близок к шутке, к веселому розыгрышу. Но подобное у Чехова наблюдается не слишком часто. Ядро юмористики образуют рассказы другого рода — не веселые, а насмешливые, и насмешка в них — колючая, ядовитая. Ей присуща острота злободневности.

Чехов жил в обществе, где существовала лестница чинов и званий, где повсеместно действовало правило «чин чина почитай»; на том - держались и общественный порядок, и общественные отношения, не только служебные, но и зачастую бытовые, семейные. Идея со­циального неравенства формировала обывательскую мораль: рос­сийскому обывателю с детства внушали необходимость слушаться, подчиняться, заискивать, льстить. В жилах обывателя текла, по словам Чехова, «рабская кровь». Это и служило едва ли не основным объектом чеховского смеха.

Чехов исходил из представления об абсолютной ценности человеческого достоинства, и ничто в его глазах не оправдывало «откло­нения от нормы», т. е. нравственно ущербного, недостойного пове­дения. Ничто — значит, ни положение человека, ни уровень его развития, ни давление обстоятельств. В мире Чехова ни для кого не делается исключений: со всех одинаковый спрос.

Герой многих рассказов писателя — неприметный, «тонкий» чиновник, принадлежащий, по своему образу жизни, к социальным низам. Его удел — быть в зависимости, в вечном подчинении. Чехов об этом помнит, но не об этом ведет речь. При встрече нижестоя­щего с вышестоящим, подчиненного с начальником («Смерть чинов­ника», «Толстый и тонкий», «Либерал») второй ведь не принуждает первого сгибать спину — первый сгибается добровольно. Вот глав­ное: добровольно. Истоки самоунижения остаются в стороне, мы видим только сам факт, сам поступок, заслуживающий осмеяния. И Чехов нисколько не смягчает своего смеха — не допускает скидки на положение «маленького человека».

Или: барин и гувернантка («Дочь Альбиона»). Социальная дис­танция между ними бесспорна. Нет, однако, нравственной разницы: он обнаруживает первобытное бесстыдство, она — чопорную терпимость, и в результате оба — одинаково смехотворны.

Не просто бесстыден, а откровенно агрессивен, власть имущий в рассказе «Маска»: он без стеснения хамит и оскорбляет. Но тем непригляднее оскорбленные, отвечающие на хамство лакейским угодничеством, опять же добровольным. Не ослабевает насмешка и тогда, когда хам пускает в ход кулаки — ибо его жертва не страдает, а блаженствует («Капитанский мундир»). Портной, получивший затрещину от заказчика, от «его благородия», удовлетворенно заключает: «Сейчас видать настоящих господ!» Здесь смех уже на грани издевки...

Привычка прислуживаться, доведенная до крайности, может принять и опасную форму; так возникает фигура добровольного надзирателя и доносчика («Унтер Пришибеев»). Унтер действует вопреки здравому смыслу, он выглядит посмешищем, ходячей кари­катурой, но от его тупого усердия исходит реальное зло. В Пришибееве, как в кривом зеркале, уродливо отразилась самая суть полицейско-бюрократического режима.

Явным порокам, дурным привычкам сопутствуют, как водится, мелкие грешки, и это тоже пища для чеховского юмора. Галерею комических лиц пополняют учитель гимназии, украсивший, по случаю званого обеда, свою грудь чужой нагр