Чаадаев загадка личности

Лидия Белова

ЧААДАЕВ: загадка личности

(Здесь и о Васильчиковых, имеющих отношение к Лермонтову)

Многие из тех, кто любит русскую литературу, интересуется историей культуры родной страны, считают Петра Яковлевича Чаадаева [1] личностью весьма противоречивой. Посвященные ему стихи Пушкина рисуют образ умного, благородного человека, патриота и гражданина – в том высоком значении слов, какое придавали им декабристы. Известны три послания к нему Пушкина: «Любви, надежды, тихой славы...» (1818), «В стране, где я забыл тревоги прежних лет...» (1821), «К чему холодные сомненья?..» (1824) – и четверостишие «К портрету Чаадаева» (1820), где «офицер гусарской» приравнен к тираноборцу Бруту и покровителю искусств Периклу. Такова одна сторона медали. А другая – туманный бред Чаадаева о католицизме как объединителе Западной Европы, панацее от всех общественных бед и двигателе прогресса.

На протяжении шести веков (ХIII–ХVIII) в католических странах Европы подвергались изощренным пыткам, сжигались живьем на кострах тысячи ни в чем не повинных людей. Христианскую Византию разрушили католики-крестоносцы, сделав неизбежным ее захват турецкими войсками в ХV веке. Варфоломеевская ночь 1572 года в Париже, когда католики устроили массовую резню гугенотов (протестантов), вошла в историю как образец антихристианской жестокости, творимой во имя «чистоты веры». Так с чего же здравомыслящий человек (а сумасшедшим Чаадаева, вопреки официальному объявлению, никто не считал) предлагает Отечеству католицизм в качестве панацеи от общественных бед? К тому же не только Франция, но и все страны Западной Европы отнюдь не были едиными в религиозном отношении: кроме католиков, там начиная с XVI века появлялись и укреплялись кальвинисты, баптисты, лютеране и другие протестанты, а их взаимоотношения с католиками на протяжении веков не раз обретали самые жестокие формы…

Трудно понять знаменитого философа! Да у многих и не возникает желания разбираться, особенно в наше «телевизионное» время. Мы по инерции сохраняем то мнение, какое сложилось о Петре Яковлевиче при знакомстве с биографией и творчеством Пушкина: Чаадаев – личность сложная, противоречивая, но смелая, благородная, несмотря на мировоззренческие заблуждения.

А может быть, все-таки попробуем всерьез разобраться, опираясь на исторические факты, документы, письма?

Пушкин впервые встретился с корнетом Лейб-гвардии Гусарского полка летом 1816 года в Царском Селе, у Н.М.Карамзина. Николай Михайлович высоко ценил деда Чаадаева по материнской линии, князя М.М.Щербатова (известного, авторитетного историка), относился к внуку с дружеской симпатией и часто принимал его у себя. Лицеист Александр Пушкин с восторгом слушал красноречивого, пышнокудрого, стройного гвардейца, к своим 22-м годам уже имевшего богатую биографию. Узнал, что, окончив словесное отделение Московского университета, Чаадаев в мае 1812 года начал военную службу – подпрапорщиком Лейб-гвардии Семеновского полка, где служили до него и отец, и дед. Участвовал в Бородинском сражении, прошел со своим полком «всю Европу» (правда, в конце 1813 года сменил пехотный Семеновский полк на гусарский Ахтырский – ради красоты кавалерийского мундира; в 1816-м еще раз сменил полк – на Лейб-гвардии Гусарский)...

Позднее, в южной ссылке, Александр Сергеевич более всего скучал по «единственному другу», «целителю душевных сил», чей «жар воспламенял к высокому любовь» (из послания 1821 г.). После восстания декабристов и возвращения Пушкина из ссылки приятельские отношения сохранялись, хотя старший друг уже не воспринимался как наставник и носитель непререкаемых истин. А в начале 30-х годов поэт и философ принципиально разошлись во взглядах на историю Отечества, мировой культуры, религии.

В начале 1831 года Чаадаев вручил Александру Сергеевичу, жившему тогда в Москве, несколько «Философических писем, адресованных даме» [2] . Двигало им не только желание поделиться выстраданными мыслями, но и надежда на помощь в публикации. Однако надежда не оправдалась: помешали тому и внешние обстоятельства (все еще не затихшая холера, карантинные кордоны чрезвычайно затрудняли общение, в частности деловое), и критическое отношение Александра Сергеевича к врученной ему рукописи. Чаадаев же хотел даже большего – чтобы поэт проникся его идеями и помогал их распространению своими стихами. Именно так было в годы их юности, когда молодой гвардеец внушал поэту антимонархистские настроения. Роль философа – вдохновителя гениального поэта – чрезвычайно импонировала Чаадаеву.

Привыкший просвещать и наставлять друзей Петр Яковлевич ждал восторженного одобрения своих рассуждений и глобальных выводов, однако получил от младшего друга письмо (уже из Петербурга, от 6 июля 1831 г.), почти целиком состоявшее из критики. Это письмо – лишнее свидетельство высокого профессионализма Пушкина как литератора и издателя. Вот несколько отрывков из него:

« [...] мало понятны первые страницы, и я думаю, что Вы бы хорошо сделали, заменив их простым вступлением [...]. Я хотел было также обратить Ваше внимание на отсутствие плана и системы во всем сочинении [...]. Ваше понимание истории для меня совершенно ново, и я не всегда могу согласиться с Вами [...]. Вы видите единство христианства в католицизме, то есть в Папе. Не заключается ли оно в идее Христа, которую мы находим также и в протестантизме? Первоначально эта идея была монархической, потом стала республиканской. Я плох