Федор Иванович Тютчев

Федор не был богат, к тому же в ту пору и не при чинах. Но его обожали дамы и любили мужчины за редкий дар слова. Тогда еще никто не знал, что Тютчев гениальный поэт, и прежде всего не знал этого он сам.

— Теодор, сегодня я вам покажу место, где в Мюнхене раньше всех зацветают яблони! — объявила Амалия, и ее ножки в маленьких башмачках резво заскользили вниз по лестнице, у подножия которой их уже ожидала запряженная коляска.

ФЕДОР поспешил за ней. Он совсем недавно приступил к работе в русской дипломатической миссии, находящейся в Мюнхене, и город с его окрестностями еще почти не знал.

Амалия привезла его на берег реки. На крутом склоне высились развалины старинного поместья, а рядом раскинулся цветущий яблоневый сад, весь в розовых лучах заходящего солнца.

— Вот и сад. Не правда ли, хорош? Отец говорил, что поместье принадлежало моей двоюродной бабушке графине Шарлотте. Она, бедная, так и не вышла замуж — умерла от горя, когда ее жених, младший сын Гессен-Дармштадтского курфюрста, бросил ее, — щебетала Амалия.

Федор любовался спутницей и полудиким романтическим пейзажем вокруг и все не мог решить: какое творение природы более совершенно — яблони, усыпанные бело-розовым цветом, или девушка в нежно-палевом платье, свежая, как майское утро? Порыв ветра вдруг сорвал с ветвей облачко цветов и осыпал ими Амалию: изящную шляпку, рассыпанные по плечам черные локоны, длинный прозрачный шарф. Девушка осторожно сняла с рукава один цветок и положила его на ладошку:

— Ничего особенного, всего пять лепестков, но разве это не сама гармония? — тихо сказала она и коснулась лепестков губами.

«Нет, она — совершенство!» — окончательно решил Федор.

— Хотите, Теодор, поклянемся друг другу, что до самой смерти, когда бы ни пришлось нам увидеть яблони в цвету, мы будем вспоминать друг о друге: я — о вас, вы — обо мне? — вдруг предложила Амалия.

— Клянусь, моя фея! — тут же откликнулся Федор и опустился перед ней на одно колено. Взяв подол ее платья, он прижал его к своим губам. А сам подумал, что он-то будет вспоминать о ней, на что бы ни поглядел: хоть на яблоню в цвету, хоть на чертополох без всякого цвета. И завтра на службе, разложив на столе документы, он опять будет видеть одну ее и думать о ней.

* * *

Шел 1823 год. Амалии Лерхенфельд было 15 лет, Федору Тютчеву — 20.

Мать Тютчева была из знаменитого рода Толстых. Похлопотала где нужно, и Феденьке после окончания Московского университета дали место в престижном Министерстве иностранных дел. Правда, поначалу весьма скромное — его зачислили сверхштатным чиновником в русскую дипломатическую миссию, обосновавшуюся в Мюнхене. Тогда этот город был столицей Королевства Бавария.

В карету, увозившую Тютчева в Мюнхен, взобрался и бывший крепостной Николай Хлопов. С четырех Фединых лет он стал для мальчика Ариной Родионовной: опекал, наставлял, гулять водил и даже на занятия в университет провожал, как юный Федор ни сердился на него за это. Маменька, собирая сына в дорогу, строго-настрого наказала Хлопову регулярно слать ей подробные отчеты о жизни «ребенка» в далекой «Неметчине», и старый слуга самым тщательным образом справлял службу. В первый же год по приезде в Баварию жизненный путь юного Тютчева озарила звезда по имени Амалия.

В первый раз он увидел ее на балу у графа Лерхенфельда — ее отца. Ах, до чего эта девочка была хороша! Сам Генрих Гейне, с которым Тютчев дружил, называл ее Венерой и Божественной.

Федор не был богат, к тому же в ту пору и не при чинах. Но его обожали дамы и любили мужчины за редкий дар слова. Тогда еще никто не знал, что Тютчев гениальный поэт, и прежде всего не знал этого он сам. Федор относился к стихам как к хобби и никому их не показывал. Но уже тогда говорун он был неотразимый! Граф Соллогуб как-то заметил, что много на своем веку повидал разных рассказчиков, но такого, как Тютчев, ему больше встречать не доводилось. Остроумные и нежные, язвительные и добрые слова небрежно скатывались с его губ, словно жемчужины. А женщины, как известно, любят ушами. Немудрено, что Амалия тут же выделила Федора из толпы своих поклонников. Напропалую танцевала с ним на балах и с ним одним гуляла по узким улочкам Мюнхена под тем предлогом, что надо же новому чиновнику русской миссии познакомиться с городом.

В один из вечеров Федор вернулся домой совершенно потрясенным. Не стал есть, хотя заботливый Хлопов уже выставил на стол соленые хрумкие огурчики, кулебяку с мясом, щи, сбереженные горячими в специальной ватной сумке. Меню для Феденьки он соблюдал строго московское. Но какие щи могли идти на ум Федору, если у него вот только сейчас, в ее саду, состоялось объяснение? Он и не думал, что решится сказать все в этот вечер, но она была так ласкова и мила, длинные ресницы так трепетны, румянец так нежен… Короче говоря, предложение было сделано, и о счастье! оно было благосклонно принято! А в залог будущего супружества между ними произошел обмен шейными цепочками. Федор так и уснул, сжимая в кулаке эту драгоценную для него реликвию.

А Хлопов в своей комнате зажег свечу и сел за очередное послание матушке Екатерине Львовне. Подробно доложил он и об истории с шейными цепочками, сердито заметив, что вместо своей золотой Федор Иванович получил взамен всего лишь шелковую! Только из этого хлоповского письма потомкам и стало известно об этом случае в жизни Тютчева.

Между тем родители Амалии были не в восторге от ее ув