О жизни и творчестве И.Бунина

«Моя писательская жизнь,—вспоминал Иван Алексеевич Бунин,—...началась, должно быть, в тот бесконечно давний день в нашей деревенской усадьбе в Орловской губернии, когда я, мальчик лет восьми, вдруг почувствовал горячее, беспокойное желание немедленно сочинить что-то вроде стихов или сказки». Такое желание вызвала у него случайная картинка в книжке, изображавшая горы, водопад и странного карлика-уродца на первом плане,— и маленького Ваню «охватило вдруг поэтическим волнением».

Это поэтическое волнение приходило к Бунину в течение всей его писательской жизни всегда неожиданно; поводом обычно служило какое-нибудь мелькнувшее воспоминание, образ, слово...

Когда началась бунинская проза? Очень рано, с детских дневничков, где мальчик записывал свои переживания, впечатления и в первую очередь пытался выразить свое повышенное ощущение природы и жизни, которым был наделен с рождения. Вот одна такая запись;

Бунину пятнадцать лет:

«...я погасил свечу и лег. Полная луна светила в окно, ночь была морозная, судя по узорам окна. Мягкий бледный свет луны заглядывал в окно и ложился бледной полосой на полу. Тишина была немая. Я все еще не спал... Порой на луну, должно быть, набегали облачка, и в комнате становилось темней. В памяти у меня пробегало прошлое. Почему-то мне вдруг вспомнилась давно, давно, когда я еще был лет пяти, ночь летняя, свежая и лунная... Я был тогда в саду... И снова все перемешалось... Я глядел в угол. Луна по-прежнему бросала свой мягкий свет... Вдруг все изменилось, я встал и огляделся: я лежу на траве в саду у нас в Озерках. Вечер. Пруд дымится... Солнце сквозит меж листвою последними лучами. Прохладно. Тихо. На деревне только где-то слышно плачет ребенок и далеко несется по заре, словно колокольчик, голос его...»

Бунин вырос в тиши-и глуши российского захолустья,—и это обстоятельство немало повлияло на склад его характера и таланта. Детство его прошло в обедневшем поместье Орловской губернии. Не проучившись в Елецкой гимназии и четырех лет, Ваня был взят домой, где его образование осуществил старший брат Юлий; особое внимание он уделил литературе, языкам и истории, а с точными науками ознакомил лишь в общих чертах. Ум Ивана Бунина плохо воспринимал абстрактные науки; Иван Алексеевич принадлежал к тем натурам, в которые талант был вложен, говоря его же словами, «божьей милостью, а не человеческим хотением, измышлением или выучкой».

В характере Вани Бунина слились противоположные друг другу родительские черты. Еге-шецг-Алексей Николаевич, был человек открытый, широкий, с чертами талантливой, артистической натуры, беззаботный, обаятельный в своей вспыльчивости и отходчивости. Помни, нет большей беды, чем печаль»,—говорил он сыну. И еще:

«Все на свете проходит и не стоит слез». Разоряющийся, а под конец промотавший последнее, «мелкопоместный» Алексей Николаевич Бунин олицетворял собой» тип сходящего на нет русского помещика. представителя уплывающей в прошлое России. Мать Бунина, Людмила Александровна, урожденная Чубарова, тоже была типична для своего времени и среды. Это была женщина тихая и печальная, с «грустной поэтической душой» и с обостренной чувствительностью; ее ввергало в страдание происходящее вокруг,—а к тому основания были. Иван Алексеевич горячо ее любил и после ее кончины так глубоко запрятал память о ней, что до конца своей жизни ни с кем не говорил о ней вслух.

«Я рос одиноко... без сверстников, в юности их тоже не имел, да и не мог иметь: прохождения обычных путей юности—гимназии, университета,—мне было не дано... я нигде не учился, никакой среды не знал»,—с. грустью вспоминал писатель.

«Среда», конечно, была, только особая, не «своя», не людей его круга. Среда была деревенская: ребятишки-пастушата; «со всеми он был на равной ноге», «бывая запросто в их избах», как пишет В.Н.Муромцева-Бунина. Деревенские ребята, молодежь, старики—всех наблюдал будущий писатель, и когда принимался изображать их, то каждому дарил частицу самого себя, к каждому подходил «изнутри». В двадцать лет он написал пронзительный рассказ о старой, никому не нужной Федосевне, которую выгоняет из дома родная дочь, и несчастная старуха умирает на дороге. Ничего мелодраматического, преувеличенного здесь нет; все просто, даже • обыденно в своем кошмаре. Все буднично, обычно и в не менее страшном рассказе «Танька»—о маленькой девочке, которая идет на улицу «погулять», чтобы не просить у матери «картошек», которых нет в пустой, голодной избе. И вновь о стариках пишет юный Бунин; вот караульщик Кукушка, ставший совсем никчемным, бессильным и замерзший в лесу; или Кастрюк, страдающий оттого, что оказался не у дел, а ему так хочется общаться, помогать своим... Можно только поражаться, откуда у Бунина, молодого, жаждущего жизни человека, бралось такое понимание, такое сопереживание старости. Но не только это: с удивительной точностью он уже тогда, в первых рассказах, сумел воссоздать живую, образную крестьянскую речь, не выдумывая, не изобретая ее, а списав «с натуры», например: «У меня, брат, ни крова, ни дома, пробираюсь бережками и лужками, рубежами и межами, да по задворкам—и ничего себе». Так говорит странник в рассказе «Танька».

«Всякая натура «входила» в меня, конечно, всю жизнь и очень сильно,—вспоминал Бунин много лет спустя.—Разумеется, я иногда кое-что записывал в свои дневники—и погоду, и пейзажи, и людей, и народный и всяческий другой язык...» Однако он настаивал при этом, что все его произведения, за редким исключением