Образ либертена у Мольера и Сада (господа и слуги)

Н.В. Тимофеева

Образ либертена неразрывно связан с литературой (и в первую очередь - с французской литературой). Можно без преувеличения утверждать, что, начиная с XVII века, это ее любимый «l'enfant tеrrible». Либертен - это первый среди «граждан» Rеpublique des Lettres. Дон Жуан из комедии Ж.-Б. Мольера «Дон Жуан, или Каменный гость» (1665) и Дольмансе из романа Д.-А.-Ф. де Сада «Философия в будуаре» (1795), несомненно, относятся к их числу. Однако, не только они одни. Посмотрим и на других персонажей этих произведений Мольера и Сада для более глубокого понимания смысла такого явления, как либертинаж.

Сложилась устойчивая традиция выделять в либертинаже XVII века два течения - эрудитов и светских людей. К первому из них принято относить Сирано де Бержерака, Вайе, Нодэ и Сент-Эвремона, ко второму - Бардена, де Мере и др. Особое влияние принадлежало Гассенди, со свойственными его философии эпикурейско-скептическими чертами. Впрочем, указанная классификация весьма условна. Так, почти все «эрудиты» были завсегдатаями салона Нинон де Ланкло, что уже само по себе характеризует их отнюдь не как мыслителей-затворников, наподобие Декарта и Паскаля. Общее между двумя течениями определить значительно легче: во-первых, это принадлежность к дворянству и духовенству, во-вторых, это поклонение ими же разработанной концепции «порядочного» или «честного человека». Как было замечено Г. Ботру, «честный (honn?te, от лат. honestus, достойный уважения) человек и добропорядочность не совместны», а по словам П. Бардена, «первым качеством честного человека будет презрение к религии» (Pintard R. Le libertinage ?rudit dans la premi?re moiti? du XVIIe si?cle. Paris, 1943. T. 1. P. 15). Так красноречиво определяли себя «порядочные» люди, чем шокировали своего современника Паскаля, бывшего в близком знакомстве с шевалье де Мере, герцогом де Роанне и другими либертенами.

Теперь обратим внимание на представителей «третьего сословия», которое еще не стало «всем», но уже усердно воспринимало уроки «порядочности». Это Сганарель Мольера и садовник Огюстен из «Философии в будуаре» де Сада. Для Сганареля это не составляет труда, так как он не только соучастник (пускай и поневоле), но и своего рода «духовник» господина. «Вам ведь известно, - говорит он Дон Жуану, - что прения вами разрешены мне, запрещены только обличения». И он не устает пользоваться предоставленным ему правом с настойчивостью, достойной репортера. Особенный интерес Сганарель проявляет к «символу веры» Дон Жуана: «[С.] Во что вы верите? «...» - [Д.Ж.] Я верю, что дважды два - четыре, Сганарель, а дважды четыре - восемь. - [С.] Недурная вера! Насколько я вижу, ваша религия - арифметика? «...» Но что же, черт возьми, вы меня не перебиваете? Я не могу вести прения, если меня не перебивают». С традиционной точки зрения, отношения между слугой и господином весьма странные. Сганарель пытается фрондировать и требует к себе соответствующего отношения. Комичность сцены подчеркивает-ся переодеванием в платье старого доктора, что, по словам самого Сганареля, придает ему «значительности»: крестьяне принимают его за настоящего лекаря. Во всех диалогах с Дон Жуаном Сганарель играет роль следователя и судьи одновременно, нарушая тем самым им же признанный «контракт» о запрете на обличения. Однако постоянные обвинения в имморализме с его стороны выглядят достаточно банально и являются скорее средством, провоцирующим самые откровенные признания: «[С.] Как! Вы ни во что не верите и все-таки хотите выдавать себя за порядочного человека? - [Д.Ж.] А почему нет? «...» - [С.] Что за человек! «...» - [Д.Ж.] Нынче в этом стыда нет: лицемерие - модный порок, а все модные пороки сходят за добродетели. Роль благомыслящего человека теперь - лучшая из всех, которые можно играть, и профессия лицемера доставляет удивительные преимущества». Примечательно, что либертен Дон Жуан произносит слова, проникнутые иезуитским духом. Так Мольер совмещает в одном образе черты тех, кто в реальной жизни были противниками: иезуитов и гугенотов, янсенистов; мазаринистов и фрондеров.

В чем же состоят эти «удивительные преимущества»? Для Дон Жуана - это возможность удовлетворить свой гедонизм. Но для очаровывания бесконечной череды женщин, в чем и состоит метафизический смысл донжуановского бытия, требуются деньги. Количество денег должно быть столь же бесконечно, как и количество любовных интриг. Для получения денег Дон Жуан использует все то же основное средство из арсенала либертена - l'esprit de finesse - утонченный ум. В общении с господином Диманшем Дон Жуан буквально продает свое умение нравиться (т.е. первейшее свойство «порядочного человека»): «Лучше заплатить им что-нибудь, а я знаю секрет отпускать их удовлетворенными, не заплатив ни одного дублона». Однако деньги для него - лишь средство. Он их тратит, как и самого себя, не считая. Либертинаж Дон Жуана еще имеет богоборческий характер. Отсюда иллюзия неисчерпаемости его сил. Иное дело Сганарель, отражение Дон Жуана в зеркале фарса. Исчезновение Дон Жуана в адском пламени в финале сопровождается единственным, но столь красноречивым восклицанием Сганареля: «Ах, мое жалованье, мое жалованье!» У «добропорядочного» слуги нет и тени ужаса перед преисподней. Он хорошо усвоил заповеди господина-либертена, прочно уверовал в арифметику как религию. Сганарель конечен. Для него деньги - уже предмет накопления. Его либертинаж - не богоборческий, а накопительский.

Пройдет еще столетие, и сганарели обретут достаточный ка