Русский пистолет и турецкий кинжал

Андрей Ранчин

В рассказе (или сказе, как его называет автор) Н.С. Лескова «Левша» (1881) есть один забавно-многозначительный эпизод, находящийся в экспозиции этого произведения. Когда государь император Александр Павлович в сопровождении атамана Платова после “венского совета” (Венского конгресса с участием держав — победительниц Наполеона в 1815 году) приехал в Англию, то англичане пригласили его в кунсткамеру. Там, среди прочих вещей, призванных засвидетельствовать техническое первенство Британии, русскому царю показали искусно сделанный пистолет (“пистолю”).

“...А они потом дают ему пистолю и говорят:

— Это пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства — её наш адмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул.

Государь взглянул на пистолю и наглядеться не может.

Взахался ужасно.

— Ах, ах, ах, — говорит, — как это так… как это даже можно так тонко сделать! — И к Платову по-русски оборачивается и говорит: — Вот если бы у меня был хоть один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый был и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.

А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда ружейную отвёртку. Англичане говорят: «Это не отворяется», а он, внимания не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два — замок и вынулся. Платов показывает государю собачку, а там на самом сугибе сделана русская надпись: «Иван Москвин во граде Туле».

Англичане удивляются и друг дружку подталкивают:

— Ох-де, мы маху дали!

А государь Платову грустно говорит:

— Зачем ты их очень сконфузил, мне их теперь очень жалко. Поедем”.

Сцена эта очень странная. Все прочие вещи, которыми англичане хотят посрамить русских и восхитить Александра Павловича, — английского производства, как и должно быть в соответствии с логикой здравого смысла. Таковы “буреметры морские” (то бишь барометры), “мерблюзьи мантоны” (верблюжьи плащи-манто), “для конницы смолёные непромокабли” (непромокаемые кавалерийские плащи) и, наконец, “Мортимерово ружьё” (ружьё работы мастера Мортимера). Но “пистоль”-то вовсе не английская: она отобрана у разбойника в “Канделабрии”, то есть в итальянской области Калабрии. (Смешное название “Канделабрия” Лесков создает, соединяя слова “Калабрия” и “канделябр”, подсвечник, — словечко в духе тех искажённых иностранных названий, которые и вправду были характерны для русского народного языка.) Если англичане просто хотели похвастать перед русским царём некоей диковинкой, то им это удалось. Но тогда велика ли разница, изготовлена ли эта “пистоль” в той же “Канделабрии” или в русском городе Туле? Ведь важно, что у британцев этот раритет имеется, а у Александра Павловича его нет. Ясно же, что промышленное производство подобных пистолетов в России не ведётся. Да и вообще, “пистоль” какая-то подозрительная: про неё из текста и известно-то всего одно — что замечательная. А в чём эта “замечательность” заключена — Бог весть…

Так что посрамление выходит какое-то двусмысленное. С одной стороны, “русский патриот” атаман Платов коварных иноземцев срезал: вещица русская оказалась! С другой стороны, русским властям и до этой пистоли, и до тульских чудо-мастеров вроде и дела нет, раз о ней сам государь не ведает. Так что и русский царь в этой сцене выглядит не очень хорошо. Наконец, и атаман Платов здесь патриот какой-то очень плакатный, “упрощённый”. Мотив о русском, в буквальном смысле слова видящем насквозь вещи, которые ему подносят коварные иноземцы, встречается ещё в древнейшей русской летописи, «Повести временных лет» (начало XII века). Там в записи под 907 годом рассказывается, как греки поднесли русскому князю Олегу Вещему чашу с отравленным вином, но прозорливый князь увидел, что вино отравлено, и козни византийцев были разоблачены. Так что платовская прозорливость — явление своего рода мифологическое. И тульский мастер, сделавший “пистолю”, чересчур “русский”. У него и имя-то самое что ни на есть русское — Иван, имя, ставшее нарицательным прозвищем русских. И фамилия его Москвин — то есть москвитянин, московит. А так иностранцы в старину называли всех обитателей Руси-России.

Незнание царя Александра Павловича о таком гениальном оружейнике значимо: оно предваряет историю несчастного левши, который ведь тоже был мастером от Бога и о котором на родине никто так и не позаботился. И получается, что “патриот” и “мужиколюбец” государь Николай Павлович, тоже, кажется о левше не вспомнивший и себя немцами (Кисельвроде-Нессельроде и прочими) окруживший, мало чем отличается от императора Александра Павловича, которому Лесков придал шаржированные черты “западника”.

Сцена же в кунсткамере вообще вся двойственна. С одной стороны, осрамились англичане, ничего не скажешь. С другой стороны, Платов ведь не случайно по кунсткамере “идёт глаза опустивши, как будто ничего не видит, — только из усов кольца вьёт”. Больно смотреть на английские штучки — у русской армии такой амуниции и таких ружей нет. Правда, “государь на Мортимерово ружьё посмотрел спокойно, потому что у него такие в Царском Селе есть”. Но то в Царском Селе, то ли в коллекции императорской, то ли у гвардейцев, царя охраняющих. И потом, ружья-то эти ведь всё равно из Англии привезены, а не в России сделаны.

Но двойствен и весь рассказ Лескова. Не случайно одни литературные критики-современники восприняли «Левшу» как ура-патриотическое произведение