Сновиденческое пространство произведений А.С.Пушкина

Максим Осмоловский

теоретический лицей № 1

г. Тирасполь

Сегодня ни у кого не возникает сомнений в том, что Пушкин — самый “изученный” русский писатель. И нередко произведения великого классика представляются современным литературоведам “неперспективными” в исследовательском отношении: о Пушкине, кажется, сказано уже всё. Пушкиноведческая библиотека, как известно, в несколько тысяч раз превышает по объёму сочинения самого Александра Сергеевича. Тем не менее едва ли настанет день, когда о Пушкине будет сказано последнее слово. Постоянно пополняющийся арсенал методов литературоведческого анализа позволяет всякий раз по-новому подходить к интерпретации многократно прочитанных и, казалось бы, скрупулёзно изученных “хрестоматийных” произведений.

“Борис Годунов”, “Евгений Онегин”, “Пиковая Дама”, “Капитанская дочка” — творения пушкинского гения, известные каждому школьнику. Что позволяет нам поставить их в один ряд и избрать их в качестве объекта исследования? В каждом из этих произведений герои видят сны, функция которых в структуре текста представляет для нас интерес. Обычно говорят о психологизме Достоевского, Толстого, Чехова, уделяют внимание эмоционально-психологическому складу героев этих писателей, но почему-то обходят стороной мастерство Пушкина-психолога. Задача настоящей работы — восполнить этот пробел, рассмотрев на примере данных произведений функциональные особенности сновидений, художественную роль и психологическую мотивацию последних.

Попытаемся определить место сновидения в развитии сюжета каждого из перечисленных произведений. Внимательно читая текст, нетрудно заметить, что сны герои видят перед какими-либо решающими событиями. И связано это с тем, что в судьбе каждого героя сны играют роль пророчества, предсказания: такова первая и, несомненно, важнейшая функция сна в сюжете пушкинских произведений. Итак, что же предвещают сны героям?

“Всё тот же сон! возможно ль? В третий раз! Проклятый сон!..” — это первые (!) слова, которые произносит в трагедии “Борис Годунов” Григорий Самозванец. И этот сон предвещает герою то, что с ним случится в скором будущем:

...Мне снилося, что лестница крутая

Меня вела на башню; с высоты

Мне виделась Москва, что муравейник;

Внизу народ на площади кипел

И на меня указывал со смехом,

И стыдно мне и страшно становилось —

И, падая стремглав, я пробуждался...

Характерно то, что пробуждение пушкинских героев происходит в кульминационный момент сновидений. Свои сны герои, как правило, не “досматривают”. Примечательна также эмоциональная наполненность сновидения: “...И стыдно мне и страшно становилось...”

Падение в конце сна — тоже эмоция, хотя и видоизменённая и, очевидно, самая сильная, поскольку приводит к пробуждению. Отрицательная эмоциональность сна Григория перекликается с финалом трагедии, когда “кипящий” на площади народ “в ужасе (выделено мной. — М.О.) молчит” и отказывается приветствовать Григория — “Димитрия”, — это своеобразное предвестие “падения”. Иерархичность пространства сновидения (верх–низ), несомненно, связана с боязнью падения на глазах у смеющегося народа. При этом сам герой в своём сне пассивен: он оказывается на башне как бы не по своей воле — его “введёт” наверх лестница, — и точно так же подневольно стремительное падение самозванца. Примечательно то, что роль Димитрия Самозванца, начатая с пробуждения в келье Пимена и рассказа о “проклятом сне”, сном и заканчивается: “Ложится, кладёт седло под голову и засыпает”.

Интересно сопоставить сны Григория и Петра Андреевича Гринёва (повесть “Капитанская дочка”): “Мне казалось, буран ещё свирепствовал, и мы ещё блуждали по снежной пустыне... Вдруг увидел я ворота и въехал на барский двор нашей усадьбы. <...> С беспокойством выпрыгнул я из кибитки и вижу: матушка встречает меня на крыльце... “Тише, — говорит она мне, — отец болен, при смерти, и желает с тобой проститься”. Поражённый страхом, я иду за нею в спальню <...> Что ж? Вместо отца моего вижу? в постели лежит мужик с чёрной бородою, весело на меня поглядывая. Я в недоумении обратился к матушке: “Что это значит? Это не батюшка. И с какой мне стати просить благословения у мужика? <...> Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины и стал махать во все стороны. Я хотел бежать... и не мог... Ужас и недоумение овладели мной... И в эту минуту я проснулся...”” Бросается в глаза явная абсурдность “сюжета” сновидения: отец оказывается настоящим, и, несмотря на тяжёлую болезнь, он весело “поглядывает”, да ещё и вскакивает с постели и машет топором.

Сновидение наполнено нарастающими эмоциональными переживаниями героя: беспокойство, страх, ужас и недоумение. Финал сна Гринёва схож с финалом сна Григория: пробуждение в момент наивысшего психологического напряжения. Интересно, что переживания героя отражаются в природных явлениях (“буран ещё свирепствовал”). “Буран” в контексте повести — весьма многозначительный образ, связанный не только с чувствами Гринёва, но и с историческими событиями того времени. Здесь так же, как и во сне Григория, поведение “сновидца” пассивно: случайный приезд домой (на самом деле Гринёв едет из дома), подчинение обстоятельствам, невозможность убежать от мужика с чёрной бородой, образ которого, кстати, возникает не случайно: сну предшествовала встреча с вожатым, который впоследствии окажется Емельяном Пугачёвым — царём-самозванцем (во сне он фигурирует как отец