«Чистая» поэзия 60—80-х гг.

В 70—80-х гг. Р. л. продолжала свое развитие «чистая поэзия» которая, как мы видели, возникла и достаточно широко оформилась еще в 30-х гг. Теперь она стала однако более воинствующей. Написанные в духе принципов «чистого искусства» произведения приобрели боевую направленность против господствующих в литературе революционно-демократических и народнических течений. Заостренность эта сближает поэзию «чистого искусства» с реакционным дворянским романом той поры.

Фигура А. К. Толстого является лучшим показателем того, как органически сочетались друг с другом эти противоположные, казалось бы, друг другу тенденции. Симпатии автора повести «Князь Серебряный» (1863) и трилогии, повествующей об одной из самых катастрофических эпох русской истории («Смерть Иоанна Грозного», 1866; «Царь Федор Иоаннович», 1868; «Царь Борис» 1870), бесспорно находились на стороне феодальной старины, которую Ал. Толстой всемерно идеализировал (см. у него напр. героические в своем сопротивлении опричнине образы боярина Морозова, Репнина, кн. Ивана Шуйского и др.). Позиции Ал. Толстого в литературной борьбе 60—70-х гг. определяются его вдохновенным призывом к друзьям «смело грести навстречу прекрасному против течения». Стоя на этой позиции, Ал. Толстой закономерно обрушивался с резкими нападками на людей 60-х гг. («Современная баллада», «Поток богатырь»): защита поэзии, отрешенной от «злобы дня», от текущей политической борьбы и атака против ее противников равно вызывались кровными интересами его класса. Впрочем фигура Ал. Толстого отличается большой сложностью — наряду с чисто-дворянскими мотивами ему не были чужды резко-сатирические выпады против правящей бюрократии («Сон советника Попова») и удивительная издевка над теориями официальной народности («Русская история от Гостомысла»).

В плеяде поэтов этой группы участвовали те же поэты, какие работали в ней в дореформенные годы. Старым традициям остались верны и Тютчев, и Майков, и Фет («Стихотворения», 1863) и Я. Полонский. Этот последний стоял в группе поэтов «чистого искусства» несколько особняком. В отличие от ярко поместного по своему происхождению творчества Фета Полонский впитал в себя идеологию той части буржуазии, которая в дореформенном обществе наиболее тесно была связана с дворянской культурой. Буржуазное сознание вызвало у Полонского к жизни мотивы просветительства («Царство науки не знает предела») и провозглашение тесной связи между поэтом и страной («Писатель, если только он есть нерв великого народа, не может быть не поражен, когда поражена свобода»). Полонский шире Майкова и Фета и мягче относится к революционному движению — те никогда не написали бы стихотворения «На улицах Парижа весной 1871 г.», рисующего зверскую расправу над коммунарами. Но как ни замечательны все эти произведения, свидетельствующие о попытке Полонского сблизиться с левым лагерем страны, поэтическая практика его направлялась по другому руслу. Вместе с поэтами «чистого искусства» Полонский боролся против разночинцев (см. напр. его стихотворение «Давнишняя просьба», высмеивавшее Д. Минаева), вместе с ними он учил «по торцам влача тяжелый крест поэта, у дикарей пощады не просить», вместе с ними он воспевал «цивилизаторскую» политику русских на Кавказе («Имеретинец»). Фет и Майков чувствовали близость к себе Полонского, неоднократно прославляя «поэтический наш верный, наш добрый тройственный союз» (Майков).

К этим основным поэтам «чистого искусства» примкнула и солидарная с ними дворянская молодежь — Апухтин, К. Р., кн. Цертелев, А. Голенищев-Кутузов, К. Случевский, С. Андреевский и др. Всех их отличает одна и та же неприкрытая враждебность революционным идеям века (сменившая у них кратковременное увлечение реформами 60-х гг.), религиозность, идеалистическая, шеллингианская эстетика и т. д. (Н. Щербина в одном из своих стихотворений писал в этом плане о совершенстве духа. Голенищев-Кутузов называл поэта «светильником божьим», который «жизнь озаряет с высоты» и пр.). В своей борьбе с обличительной литературной разночинцев все они пытались опереться на Пушкина, которого они изображают консервативно-дворянским поэтом. Тематика этих поэтов узка и ограничена — она посвящена мечте о прошлом, мотивам пессимизма, одиночества усталости, смерти, любованию природой, по преимуществу осенней, увядающей и т. д. Галерея жанров «чистого искусства» осталась в эту пору примерно той же, что и полувеком ранее: посвященные природе описательные стихотворения попрежнему соседили в этой галерее с антологическими «подражаниями древним», а дружеские послания — с озлобленным обличением классовых врагов феодального русского дворянства и литературных противников дворянской литературы (см. озлобленные статьи Голеницева-Кутузова, напр. его «Нашествие варваров на русскую литературу»). Политическая функции этой поэзии, изображавшей действительность в исключительно узком или извращенном ею разрезе, была безусловно реакционной: широкий читатель мало читал поэтов «чистого искусства», разночинская же критика обрушивала на них груду насмешек, язвительно высмеивая узость их тематики и самодовлеющую реакционную эстетичность их приемов. Из сферы этой лирической плеяды продолжала впрочем выделяться деятельность Фета и Тютчева, рисовавших интимные, уединенные стороны человеческого сознания. Противостоя господствующей традиции социально-политической поэзии, эти лирики оказались могущественные влияние на лирику русских символистов.

18. ЛЕВ ТОЛСТОЙ. — Особыми путями идет в эту пору Лев Толстой. Рассужд