"Горе от ума" как формула жизни

"Горе от ума" как формула жизни

А. Л. Гришунин

Бывают произведения литературы с формульным смыслом. Об одном из них писал А. А. Блок: «Шекспировский „Отелло“ устареет в те времена, когда изменимся мы; когда мы улетим от солнца, когда мы начнем замерзать, когда на земле вновь начнется другое, не наше движение - поползут с полюса зеленоватые, похрустывающие, позвякивающие глетчерные льды» [1].

Комедия «Горе от ума» обладает качеством исторической точности и была признана исторически точным отражением характера своего времени и места. Недаром установилось понятие «Грибоедовская Москва», на которое Н. К. Пиксанов указывал как на такое же живое историко-бытовое понятие, как Диккенсовский Лондон или Париж Виктора Гюго. Историки русской литературы и общественного движения широко пользовались комедией Грибоедова как достоверным свидетельством для характеристики Александровской эпохи.

Правда, сатирическая направленность «Горя от ума» обусловила некоторую односторонность изображения московского общества, так что Иван Киреевский, а затем и П. Вяземский замечали, что Грибоедов, изобразив фамусовскую Москву, не нарисовал Москву «светлую», пренебрег образованным кругом московского дворянства, - Москвой Языкова, Дельвига, Баратынского, самого Грибоедова...

Но примечательно то, что «Горе от ума» все пронизано идеологией декабризма. Ни в одном другом произведении русской литературы не отразился так полно тот идейный подъем, который так характерен для того времени. «Горе от ума» можно считать поэтической декларацией и художественным документом декабризма. Комедия вся пропитана политическими идеями своего времени, и самый ее конфликт - столкновение косного мира с новыми людьми и свежими веяниями - точно соответствовал основному конфликту времени перед восстанием 14 декабря. Поэтому А. Н. Пыпин относил Грибоедова к разряду политических писателей и выводил, что «мысль Грибоедова была направлена серьезнее, чем у большинства тогдашних писателей» [2], а историк В. О. Ключевский определил «Горе от ума» как «самое серьезное политическое произведение русской литературы XIX в.» [3]. Это свойство комедии открывало возможность сопоставлять ситуацию «Горя от ума» с явлениями самой жизни. Русские люди мерили жизнь «Горем от ума», его персонажами.

А. И. Герцен вполне сознательно и серьезно, анализируя русскую жизнь, примерял Чацкого к декабризму, а также к самому себе и к членам своего кружка, говорил о возможности своего «союза» с Чацким, если бы тот «пережил» поколение, шедшее за 14 декабря, «сплюснутое террором». Чацкий для него - «это - то брожение, в силу которого невозможен застой истории...» [4]. Еще ранее Герцена Н. П. Огарев решительно отделял Чацкого от Онегина и от «лишних людей»; для него Чацкий - деятельная натура, «живой человек» и «самый рельефный образ в целой комедии» [5].

Чацкий и есть то «светлое начало», которого так недоставало в «Горе от ума» Ивану Киреевскому и Вяземскому.

Чацкий нравился всем радикалам: петрашевцам, участникам кружка Сунгурова... Даже Д. И. Писарев в юности испытал сильное влияние «Горя от ума» и находил, что «...кроме некоторых слишком резко выставленных странностей „Горе от ума“ могло бы послужить и нынешнему обществу полезным уроком» [6].

В статье «Пушкин и Белинский» (1865) Писарев замечал, что вместе с Бельтовым и Рудиным Чацкий изображает собой «мучительное пробуждение русского самосознания. Это люди мысли и горячей любви. Они тоже скучают, но не от умственной праздности, а от того, что вопросы, давно решенные в их уме, еще не могут быть даже поставлены в действительной жизни».

И Писарев говорит о «кровном родстве» «новейших реалистов» (то есть, «нигилистов» 1860-х гг.) «с этим отжившим типом» [7]. Он, как и Герцен, примеряет Чацкого на себя.

Н. Г. Чернышевский в «Очерках Гоголевского периода русской литературы» ценил в «Горе от ума» не художественность в первую очередь, а сатирическую направленность; Чацкого, как и Н. А. Добролюбов, он считал неудачей Грибоедова. Но случайно ли старорежимная мать Веры Павловны Розальской в романе «Что делать?» наделена «грибоедовским» именем «Мария Алексеевна»?

Чрезвычайно показательна для нашей темы трансплантация грибоедовских персонажей на страницы более поздних произведений Салтыкова-Щедрина, Достоевского, а еще ранее - Пушкина (в «Мыслях на дороге»), В. Ф. Одоевского... Это не что иное, как анализ современных, новых общественных процессов при помощи героев «Горя от ума», их предполагаемые модификации в новых исторических условиях. Таким образом, и в этом случае комедия Грибоедова выступает как некая мерка политической и всякой другой жизни, причем - в совершенно иные, новые времена.

Примечательно, что за тем же самым к комедии «Горе от ума» обращались не только прогрессивные, но и реакционные публицисты и литераторы. Вяземскому на его сетование по поводу «светлой Москвы» в «Северной пчеле» возражал Ф. В. Булгарин, любивший подчеркнуть свою дружбу с покойным Грибоедовым: «Один Грибоедов характеризует более эпоху, нежели сто Дельвигов, сто Баратынских и сто Языковых вместе взятых. <...> Если бы нам надлежало навсегда оставить Россию, и можно было взять с собою только два русские сочинения, мы взяли бы Басни Крылова и „Горе от ума“ Грибоедова. Все прочее, оставленное в русской литературе, заменили бы нам Шиллер, Гете, Байрон, Ламартин, Виктор Гюго и другие, но басен Крылова и „Горя от ума“ мы нигде бы не на