От парадокса к трюизму, или Восстановление нормы

Татьяна Скрябина

Проза Сергея Довлатова

“Одним из серьёзных ощущений, связанных с нашим временем, стало ощущение надвигающегося абсурда, когда безумие становится более или менее нормальным явлением”, — говорит Сергей Довлатов в одном из интервью.

“Я шёл и думал — мир охвачен безумием. Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда”, — пишет он в «Заповеднике».

Мир, изображённый в книгах Довлатова, трагичен и абсурден. Безумие стало естественным, а нормальное, доброжелательное, естественное и интеллигентное — из ряда вон выходящим. В сфере человеческих отношений царит случайное, произвольное и нелепое.

При беглом чтении Довлатова создаётся ощущение нарастающей парадоксальности: надзиратели опасаются тех, кто должен им подчиняться, зэки исполняют на сцене роли видных партийных деятелей, служители пушкинского культа не замечают живого таланта в двух шагах от себя. Но декларацией банальной идеи абсурдности мира не определяется довлатовское творчество.

Сделать шаг от парадокса к трюизму для Довлатова гораздо важнее, чем констатировать видимую жизненную сложность и безысходность. Довлатов проделывает путь от усложнённых крайностей, противоречий к однозначной простоте. “Моя сознательная жизнь была дорогой к вершинам банальности, — пишет он в «Зоне». — Ценой огромных жертв я понял то, что мне внушали с детства. Тысячу раз я слышал: главное в браке — общность духовных интересов. Тысячу раз отвечал: путь к добродетели лежит через уродство. Понадобилось двадцать лет, чтобы усвоить внушаемую мне банальность. Чтобы сделать шаг от парадокса к трюизму”. При всей нелепости окружающей действительности герою Довлатова удаётся ухватиться за избитую, но спасительную истину.

Словарь Ожегова определяет парадокс как “странное мнение, расходящееся с общепринятым <...> положением”. Мир Довлатова расходится с общепринятым, нейтральным представлением о нём, это катастрофическое, неестественное “стечение обстоятельств”. Но Довлатов касается абсурдных ситуаций не из любви к абсурду: “Я пытаюсь вызвать у читателя ощущение нормы, это и есть моя тема...”

Образцом нормы и гармонии может служить неприступно простой, по сравнению с “тёмными” текстами А.Битова и С.Соколова, язык Довлатова. Довлатов любил повторять: “Сложное в литературе доступнее простого”. В «Зоне», «Заповеднике», «Чемодане» автор пытается вернуть слову высыпавшееся из него содержание. Но ясность, прямота довлатовского высказывания — плод сомнений, блужданий — человеческих и стилистических. Стремление Довлатова перейти от парадокса к трюизму дало повод П.Вайлю и А.Генису назвать его “трубадуром отточенной банальности”. Действительно, Довлатов говорит о банальных вещах, но заставляет нас эту банальность переживать как выстраданное, как итог.

В первой книге — сборнике рассказов «Зона» — Довлатов разворачивает впечатляющую картину мира, охваченного ужасом, жестокостью, насилием. “Мир, в который я попал, был ужасен. В этом мире дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировкой и насиловали коз. В этом мире убивали за пачку чая”. «Зона» — записки тюремного надзирателя, но, говоря о лагере, Довлатов порывает с “лагерной темой”, подводя нас к зеркалу — изображая “не зону и зэков, а жизнь и людей”. «Зона» писалась тогда (1964), когда только что прозвучали Шаламов и Солженицын, однако Довлатов избегает соблазна выгодно эксплуатировать экзотический жизненный материал. Акцент у Довлатова сделан не на воспроизведении чудовищных подробностей армейского и зэковского быта, а на выявлении обычных жизненных пропорций добра и зла, горя и радости. Зона — модель мира, государства, человеческих отношений. В замкнутом пространстве усть-вымского лагпункта сгущаются, концентрируются обычные для человека и жизни в целом парадоксы и противоречия. Беспредел — Макеев полюбил школьную учительницу, тощую женщину с металлическими зубами и бельмом на глазу, наблюдая её на пороге уборной. “Завидую вам, посланцы будущего! Это для вас зажигали мы первые огоньки новостроек! <...> Кто это? Чьи это счастливые юные лица? Чьи это весёлые блестящие глаза?” — обращается к уголовникам загримированный Ленин. Осколок красивой чашки величиной с трёхкопеечную монету заставляет зэков утирать слёзы. “Милые в общем-то люди, хотя и бандиты”, — настраивается на сентиментальный лад надзиратель Алиханов, глядя на заключённых, и тут же узнаёт, что съеденные им котлеты из капитановой жучки.

Абсурд уравнивает палача и жертву, охранника и заключённого. Надзиратель — такая же жертва обстоятельств, как и заключённый. Они в равной мере зависят от “стечения обстоятельств”, фатальных факторов и мерзостей судьбы. Идея взаимозаменяемости, общечеловеческого сходства выражена в столкновении надзирателя Алиханова со своим двойником — зэком Купцовым, живущим по принципу “один всегда прав”.

В противовес идейным моделям “каторжник — страдалец, охранник—злодей”, “полицейский — герой, преступник — исчадие ада” Довлатов вычерчивает единую, уравнивающую шкалу: “По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном приблатнённом языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения <...> Мы были очень похожи и даже — взаимозаменяемы. Почти любой заключённый годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы”.

Принято говорить об автобиографизме Довлатова. «Зона», в которой соблюдены все формальные принципы доку