"Герой нашего времени": время скрыто за одной строкой…

"Герой нашего времени": время скрыто за одной строкой…

Аникин А.А.

Самое близкое к "Ревизору" по художественной хронологи произведение – роман М.Ю.Лермонтова "Герой нашего времени", написанный в основной своей части к 1840-му году. Комедия Гоголя "старше" на пять лет, Лермонтов не мог не знать это выдающееся произведение и, как мы предполагаем, даже включил некоторые переклички в характеристике своего героя Григория Александровича Печорина с – как это ни кажется невероятным на первый взгляд – Иваном Александровичем Хлестаковым! Но об этом ниже, по ходу анализа запутанной хронологии лермонтовского романа.

Давно замечено, что роман насыщен литературными перекличками и цитатами, иногда скрытыми, иногда откровенно закавыченными. Простодушие цитаты из первой записи в "Княжне Мери", очевидно, не вызвало большого интереса литературоведов: "Последняя туча рассеянной бури". Да, это строчка из пушкинского стихотворения "Туча", чего же более? Так вот, эта цитата и дает возможность выстроить всю хронологию событий внутри романа.

Печорин цитирует эти стихи в записи от 11 мая. Теперь задумаемся о полной дате, о годе, когда могло состояться и когда состоялось цитирование. Стихотворение Пушкина было опубликовано в июле 1835 года, следовательно, 11 мая его можно было упомянуть не ранее 1836 года. Что получится, если реконструировать хронологию лермонтовского сюжета? По прямой логике события в "Княжне Мери" могли бы состояться никак не позднее 1834 года: мы говорим именно о художественной условности этого времени, отнюдь не касаясь общеизвестных наблюдений современников поэта, возводивших события в Пятигорске к 1837 году. (Ср. в воспоминаниях Н.М.Сатина, однокашника Лермонтова по Московскому университетскому пансиону и тоже литератора, читаем: "Те, которые были в 1837 году в Пятигорске, вероятно, давно узнали и княжну Мери, и Грушницкого, и в особенности милого, умного и оригинального доктора Майера".)

Так, встретившись с рассказчиком, Максим Максимыч говорит, что познакомился с Печориным пять лет назад (точнее: "этому скоро пять лет"). Если исходить от года публикации романа – 1840 ,- то, предположив самое быстротечное, хотя и почти фантастическое развитие, ближайшей вехой событий в "Княжне Мери" станет именно 1834 год. Фантастическое потому, что после разговора с штабс-капитаном и встречи с Печориным до публикации романа в апреле 1840 года должно бы состояться невероятно поспешное путешествие героя нашего времени в Персию (но ведь он и действительно спешил, не желая ничуть задержаться, встретив старого товарища: "ну какой бес несет его теперь в Персию?.."), а до рассказчика должно было дойти известие о смерти путешественника на его обратном пути ("Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер"). Но и – художественно реальное, если учесть невероятную импульсивность и скоротечность судьбы Печорина.

Разговор с Максим Максимычем мог бы состояться разве что осенью 1839 года, да и то только допустив, что более раннюю публикацию "Бэлы" в "Отечественных записках" мы не рассматриваем как уже явление романа в законченном замысле.

Получается, что герой цитирует 11-го мая 1834 года не то что не опубликованные, а, вероятно, не написанные еще Пушкиным стихи. Проще всего посчитать это ошибкой, хронологическим смещением в романе Лермонтова. Можно даже и иначе понять: демонический герой времени собственно пренебрегает временем, становится вневременным типом личности, что будет по-своему верным, но – за рамками художественного времени в романе. Ошибка в авторском сознании волей-неволей сопряжена с допущением некоего несовершенства классического произведения, поэтому попробуем объяснить заинтересовавший нас факт иначе.

И сразу предложим разгадку: Печорин писал свой журнал не по следам событий, а заметно позднее, вероятнее всего в те три месяца, что он провел в крепости после смерти Бэлы. Это уже осень 1835 года, когда по крайней мере можно допустить знакомство нашего героя с совсем еще свежими пушкинскими стихами, которые так и отразились при описании жизни у подножия Машука.

Весь смысл такой версии заключен в той разнице между событием подлинным, или показанным как подлинное в повествовании, и вымыслом, фантазиями юного мыслителя над чистым листом бумаги. Печорин как подлинный убийца, разрушитель чужих судеб, недюжинный характер среди убогих персонажей водяного общества и проч. – демоничен и страшен; Печорин, выдумавший истории из "Княжны Мери", –явление совсем иного порядка, сам вполне карикатурен и даже болезненно зауряден. А не таким ли и должен он быть представлен после смерти Бэлы? Ключ к этому уже дает рассказчик, с оттенком пренебрежения сказавший о Печорине Максиму Максимычу, что "много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду".

Так почему же нужно без всякого сомнения за чистую правду принять печоринский дневник? Наш герой сам скажет о Вере: "она единственная женщина в мире, которую я не в силах был бы обмануть". Не думает ли доверчивый читатель, что и он непременно составляет счастливое исключение наряду с Верой? Скорее всего, это уже не печоринская, а авторская игра с читателем, вполне очевидная в композиционном решении романа, с его ломаным построением, постоянными смещениями, раздвоением образ