«Человеческий ветер» Бориса Пильняка

...человеческий суд... не может быть столь строгим, как суд человека над самим собой. (Б.Пильняк)

В чём сила художественного воздействия рассказа Б.Пильняка “Человеческий ветер”? Почему это произведение нельзя читать равнодушно? Перечитываю вновь и вновь и поражаюсь глубине и тонкости передачи человеческих характеров, взаимоотношений, проблем.

Рассказ написан в сентябре 1925года. Но при чтении создаётся впечатление, что он о нас, о нашем времени. Наверное, потому, что проблемы, поставленные в рассказе, общечеловеческие, над ними не властны эпохи, революции, государства. Это проблемы жизни и смерти, любви и ненависти, семейного счастья и одиночества, верности и измены.

Автор на нескольких страницах показал несколько судеб людей, которые могли бы быть одной счастливой семьёй. Но этого не произошло... Почему? Кто виноват? Писатель оставляет этот вопрос открытым, показывая боль и страдания своих героев. Можно однозначно сказать только одно: в несчастье детей повинны их родители, оба, и отец и мать, не сумевшие быть мудрыми в пору становления своей семьи.

“...Это был вечер, когда он прогнал свою жену”. Затем писатель, нарушая уже сказанное, противоречит себе: “Это не был вечер: это была полночь”. Возможно, это противопоставление (это был вечер – это не был вечер) усиливает бесповоротное решение, показывает разрыв навсегда, навеки. Но между этими фразами замечательные по своей метафоричности несколько предложений, построенных иногда вне правил синтаксиса, рисующих большое человеческое счастье: “До этого были и бурьяны рассветов, и половодье полей, и ночи со словами о том, что “люблю, люблю, навсегда, навсегда”, – были обвалы рассветов, когда в рассветном мире были солнце, мир и озёра её глаз, в которых можно утопить мир и солнце, – она, заполнившая мир и солнце”. Сколько бы придирчивый критик подчеркнул речевых и стилистических нарушений, например повторов. А ведь эта картина поражает и восхищает до слёз! И вдруг резкая смена настроения: “Всё это было”. Пильняк не даёт подробных размышлений по поводу разрыва между молодыми супругами. Это снова неожиданно, пунктирно: пейзаж, интерьер, портрет – всё в нескольких коротких предложениях: “За окнами лил осенний дождь и там надо было колоть глаза. На столе горела свеча, капала на то самое сукно, которое никогда не сменялось. У неё опухли глаза, и у глаз были морщинки”. Это сливается в единую картину драмы. И снова удивится придирчивый критик: такой обычный эпитет “осенний” дождь, созвучный предыдущему “промозглый” вечер, и “расшифрованный” фразеологизм “надо было колоть глаза”, который, нарушая свою общепринятую форму (темно, хоть глаз выколи), почему-то у Пильняка не потерял своего зловещего значения. Непонятно, почему автор не ставит запятую в этом сложносочинённом предложении, не давая сделать паузу, передохнуть от неожиданности.

Правы исследователи творчества Бориса Пильняка, отмечая живописное мастерство писателя, мастера “сжатого, чёткого образа”, его умение “одним-двумя словами очертить человека, зверя, пейзаж”¹ . Это и одинокая свеча, капавшая на сукно, о котором чуть выше, при описании кабинета, было сказано: “...пепел перецветил сукно на столе из зелёного в жёлтое, пепел нельзя было сдуть со стола”, “на столе в его комнате изредка менялись книги и никогда не менялось сукно...” Такие контекстуальные антонимы, как “свеча” и “пепел” (огонь и прах), символизирующие свет и тьму, жизнь и смерть, становятся вдруг близкими по значению, потому что они портят сукно (полотно жизни?..). А герой, наклонясь к свече, “читал медленно, по складам, сотню раз перечитанный лоскуток бумаги”, записку жены любовнику о свидании, что и привело к разрыву. И снова противопоставление: текст записки знает наизусть (“сотню раз” читал), а темп чтения медленный (“по складам”). Удивляет и слово-образ “лоскуток” бумаги, уменьшительная форма слова лоскут, что вообще не означает бумагу. В толковом словаре Ожегова даются два понятия: “Лоскут – остатки, отходы в текстильном, швейном и кожевенном производствах в виде лоскутков” и “Лоскут (уменьш. лоскуток) – обрывок или отрезок ткани, кожи”² . Употребление этого слова в значении “лоскуток бумаги” с огромной художественной силой показывает измятый от волнения и многократного чтения листок, записку женщины, предающей любовь, мужа, семью (“Приди к одиннадцати, когда все уснут...”), и, возможно, обдуманность поступка главного героя, который не вдруг решился на разрыв, потому что любил эти глаза, “как озёра”, которые на протяжении всего рассказа главным образом и дают нам представление об Алёнушке, имя которой в рассказе – не иначе как с ласкательным суффиксом. Умение Пильняка намеренно повторить слово, употребляя его в различных контекстах, для характеристики своих героев ярко прослеживается в эпизоде ссоры и расставания. Например, это слово “наваждение” (“По суеверным представлениям: то, что внушено “злой силой с целью соблазнить, увлечь чем-нибудь””)³ . Она просит мужа простить: “Иван, прости. Это было наваждение”. И это же слово в записке к другому: “Николай, это наваждение, но я не могу быть без тебя”. И оно же в ответе мужа, который говорил “медленно, по складам” (снова повторение): “Это слово сюда не подходит. Я наваждениями не занимаюсь. И наваждение тут тоже ни при чём”. Даже мольба Алёнушки простить ради сына (“У нас же ребёнок!”) не поколебала решимости Ивана (“...же-ре-бё-нок... мне не надо, чтоб у тебя были жеребцы”). Эти чудовищные слова заставили жену