Семантика «пустого места»

Фоменко И.В.

Для любого читателя стихи условно делятся как бы на две категории: те, что непонятны с первого чтения, или, как принято было говорить еще недавно, стихи с усложненной формой (Хлебников, ранний Пастернак и т. п.), и те, что кажутся понятными уже с первого чтения. Это, пользуясь той же терминологией, стихи простые по форме (как у Пушкина). Именно к этой категории относится стихотворение Тютчева «О чем ты воешь, ветр ночной?..».

При первом чтении это стихотворение настолько понятно, что, казалось бы, его не нужно и перечитывать, потому что сразу же возникает ощущение приобщенности к драматическому бытию на границе космоса и хаоса, тревоги от зыбкости этой границы и заклинания не разрушить ее. При этом тот, грубо говоря, «набор» образов (ветр, хаос, душа, сердце, беспредельное, бури, мука), признаков (древний хаос, душа ночная, неистовые звуки) и действий (воешь, сетуешь безумно) и параллелизм как принцип организации стихотворения определяют переход к такой степени обобщения, какую могла себе позволить только философия рубежа XIX–XX вв., тяготеющая к эссеизму и метафоризму. Не случайно это стихотворение привлекло внимание Вл. Соловьева, А. Белого, Вяч. Иванова. Точнее всего интерпретировал его Фет: «Прислушайтесь к тому, что ночной ветер напевает нашему поэту, – и вам станет страшно» [1]. Все это безусловно так. И вместе с тем при повторных прочтениях не оставляет ощущение, что в этом стихотворении есть еще нечто важное, что за внешней отчетливостью структуры кроются неслучайные сбои и алогизмы. И один из этих алогизмов – строфическая пауза, пробел между первым и вторым восьмистишием.

Пауза маркирует параллелизм

С одной стороны, двухчастность стихотворения – реализация традиционного для Тютчева психологического параллелизма (в том значении, как его понимал Веселовский [2]): первая строфа состояние природы, вторая – соотносимое с ним состояние человека. Строфическая пауза четко разделяет их. Стихотворение воспроизводит устойчивую тютчевскую структуру.

А с другой стороны, это не совсем так. Параллелизм реализован еще до строфической паузы в первой строфе, где природа (ветр ночной) и представленный метонимическим сердцем человек сопоставляются по звучанию. Неистовые звуки, рождаемые ветром и сердцем и есть основа параллелизма: ветр ночной, воя и сетуя, говорит понятным сердцу языком и получает отклик сердца – взрывает в нем ...неистовые звуки. Таким образом, строфическая пауза перестает играть роль маркера, указывающего на разделенность параллельных рядов.

Пауза маркирует части

Она, скорее, делит стихотворение по другому признаку: I строфа – состояние природы и ответное пробуждающееся состояние человека (ветр взрывает порой ответные неистовые звуки), II строфа – просьба-заклинание не петь больше этих страшных песен.

Но и такое прочтение оставляет темные места. Действительно, если параллелизм реализован в первой строфе, то почему между двумя четверостишиями нет традиционной тютчевской паузы, которая эксплицировала бы параллелизм? И почему стихотворение делится одной паузой на две, а не двумя паузами на три части: первое четверостишие – состояние природы, второе – ответное пробуждающееся состояние человека, заключительное восьмистишие – заклинание? Но раз у автора нет этой «дополнительной» паузы в первой строфе, значит, она ему не была нужна. Тогда прежде всего нужно попробовать понять, о чем первая строфа.

Первая строфа – восьмистишие, образованное из двух четверостиший. Каждое из них представляет собой интонационное целое: объединено перекрестной рифмовкой и несет относительно законченную мысль.

Все стихи в первом четверостишии дополнительно объединены синтаксически (это вопросы, которые задает лирический субъект ветру). Четыре стиха заключают в себе три вопроса, построенных соразмерно и гармонично. Первый вопрос – один стих, второй вопрос тоже один стих, но оканчивающийся отточием, как бы раздвигающим его границы, выводящим мысль за пределы стиха. Последний вопрос заключен в двустишии. Таким образом, первое четверостишие оказывается построенным по принципу: один – больше, чем один – два, и переход от двух коротких предложений (предложение равно стиху) к длинному (предложение равно двустишию) плавен и незаметен. Кроме того, первые два стиха объединены единоначатием (о чем... – о чем...) и читаются как двустишие. И это окончательно уравновешивает первое и второе двустишия.

Итак, первое четверостишие – жесткое структурное целое. А это позволяет видеть в нем не три разных вопроса, а вариации одного некоего инвариантного вопроса. Проблема в том, что не совсем понятно, какого именно. Этот вопрос может быть понят и как риторический (не требующий ответа от ветра и выражающий состояние лирического субъекта), и как прямой, требующий какого-то точного, четкого ответа. С одной стороны, ветр, каким бы поэтическим клише он ни был [3], все-таки остается природным явлением и разговор с ним условен (поэтому лирический субъект так и не получает ответа). Но с другой стороны, ветр олицетворен, он сетует, у него странный голос. Этих признаков достаточно для олицетворения, позволяющего говорить с ветром. А кроме того, сама структура вопросов в первом четверостишии заставляет слышать просьбу о прямом ответе: о чем ты воешь...? о чем ... сетуешь? что значит странный голос твой? Дважды повторенное о чем и заключительное что значит объединены общей семой, несут одно общее значение: просьбу назвать, в