Об организации цикла сонетов «La Сorona» Джона Донна

Ярослава Евсеева

Настоящее произведение представляет собой венок сонетов, в котором первая строка цикла является в то же время последней его строкой, а последняя строка каждого из составляющих цикл стихотворений служит одновременно и началом следующего.

Образующаяся при этом замкнутая круговая структура имеет в данном случае особое значение. Прежде всего, она отображает парадоксальное (с т. зр. человека) божественное пространство-время. Фактически и само это обозначение «пространство-время» (или хронотоп) носит, вследствие своей антропоморфности, условный характер: по словам самогό Донна, следующего здесь учению Аристотеля, «by spheres time was created» (сонет №2, «Annunciation»), т.е. возникновение времени, как, собственно говоря, и заполненного предметами пространства, относится к началу сотворения мира, тогда как Бог предвечен акту творения. Как бы то ни было, то, что может быть условно названо «божественным пространством-временем», организуется в цикле Джона Донна (здесь автор концентрирует и силой стиха потенцирует известные ему доктрины отцов церкви, в частности св. Августина Аврелия) радикально противоречивым образом.

Божественный хронотоп – это гармоничное единство противоположностей, создающее непостижимость, непрозрачность образа Бога для человека и подчёркивающееся в сонетах Донна обилием антонимов и антитез («all changing unchanged», сонет №1, «Deigne at my hands…», называемый также «La Corona»; «strong Ramme.,. mild Lambe», сонет №7, «Ascention» и др.)

В указанном выше сонете «Annunciation» поэт обращается к Деве Марии: «thou art now… thy Father’ mother.., Immensitie cloystered in thy deare wombe». Тем самым пространство становится метафизически асимметричным, способным бесконечно сгущаться и разрежаться, так чтобы ограниченный предмет мог вместить безграничное. А время размещает события скорее в парадигматическом, нежели синтагматическом, ключе, в результате чего они – те из них, что имеют отношение к божественной «реальности»,- не получают перед другими права хронологического первенства. Подобное неиерархическое пространство-время, не имеющее вершин (углов), где всё содержится во всём (и всё содержится в Боге) может быть описано с помощью одной только структуры, а именно круга, считавшегося у неоплатоников самой совершенной фигурой. Круг традиционно выступает в качестве символа Бога ещё и потому, что Бог не имеет ни начала, ни конца, Он вечен и неизменен. Таким образом, Бог включается в линейный эсхатологический хронотоп лишь на этапе земного воплощения, в контексте человеческой истории; так что данный хронотоп принимает следующий вид,

где 1 – начало пространства и времени;

2 – сотворение человека;

3 – первое пришествие Христа (от Благовещения до Вознесения);

4 – второе пришествие Христа и Судный День.

Однако если отрешиться от формального взгляда со стороны, то можно наблюдать, что субъективный человеческий хронотоп также свёрнут, скруглён, поскольку само знание об индивидуальном конце и коллективном спасении в конце общечеловеческой истории привносит эти события в актуальный момент жизни человека, и он живёт в свете грядущего, которое приобретает для него статус такой же реальности, как и всё происходящее с ним в настоящее время. («Salvation to all that will is nigh»: cонет №1.) В результате, это пространство-время может выглядеть и таким образом,

где 1 – настоящий момент жизни человека;

2 – смерть индивида;

3 – конец человеческой истории.

Итак, организация настоящего цикла представляет собой круг, либо кольцо – тем самым делается больший акцент на преданности Богу, нерушимости связи с Ним; и как обратная сторона – спаянность элементов цикла.

На текстовом уровне это выражается в разного рода эвфонических сцеплениях, таких как, например, аллитерация («this crown of prayer and praise», первая и последняя строка цикла, «strong sober thirst», сонет №1, «May then sinnes sleep, and deaths soon from me passe», сонет №6, «Resurrection»), однокоренные противопоставления и перегласовки («changing – unchanged», «end – endless», первый сонет; «the last and everlasting day», последняя строка «Resurrection» – первая строка «Ascention»), эмфазы, создаваемые посредством повтора с инверсией, либо неполного хиазма («But first Hee, and Hee first enters the way», «Ascention») и т. д.

С другой стороны, принципиальная переплетённость отдельных сонетов создаёт ассоциацию с венком (что находит своё отражение и в названии самóй формы – «венок сонетов») или же цепью. Последняя, помимо общего значения единения, символизирует также союз неба и земли. Тогда как под золотой цепью подразумевается молитва Иисуса, связывающая Творца и Его творение.

И, наконец, все указанные смыслы – круга, кольца, цепи, как, собственно, и золота, ещё одного традиционного божественного символа, –сливаются воедино в образе короны, давшей название циклу. Корона – это и нимб, и воплощение солнца. Подобная интерпретация отразилась в последнем сонете цикла, «Ascention», где восставший Христос называется Донном не только «Sonne», но и «Sunne» (поэтический эффект усилен омофонной перегласовкой); тем самым происходит осмысление образа Иисуса через атрибуты светила – способность освещать тьму, а также ежедневный восход, т. е., иными словами, воскресение и вечность.

Короной славы поэт увенчивает Бога («Deigne at my hands this crown of prayer and praise», первая и последняя строка ци