Неоклассика

В 900-х гг. в буржуазной литературе возникают попытки преодолеть упадочный декадентский импрессионизм. В частности Брюсов в 900-х гг. подхватывает и развивает те тенденции буржуазной активизации и агрессивности, которые наметились в декадентстве 90-х гг. у Минского, Мережковского и др. Подобно Бальмонту 900-х гг. Брюсов предан и вивёрскому культу мгновений, и оргийнодионисийской эротике, и демонизму, аморализму, эстетизации силы и зла, упоению разрушением. С наибольшей силой у Брюсова проявляется волюнтаризм, напор «воли к власти», завоевательная героика. Пафос овладения миром, империалистической экспансии он закрепляет в образах героев всемирной истории, носителей «сверхчеловеческой» мощи, стоящих «по ту сторону добра и зла» абсолютных властелинов (Александр Македонский, Юлий Цезарь, Наполеон и др.), оживляя тени воинственных предков-викингов, скифов. В политических стихах 1904—1905 Брюсов воспевает великодержавную политику на Дальнем Востоке. В политических статьях в журн. «Новый путь» 1903—1904 он провозглашает крушение парламентаризма, демократии на Западе, проповедует «цезарепапизм», «панславизм» в духе В. Соловьева. В этот период Брюсов становится первым русским поэтом-урбанистом. Его поэзия насыщается пафосом борьбы с природой, технического прогресса, лихорадочно строящейся индустриально-урбанистической культуры. Русский капитализм 900-х гг. не только судорожно развивался, но и загнивал, русский империализм не только наступал, но и терпел поражения, капитализм развертывался в условиях крайне обостренных классовых противоречий, революционных потрясений. Отсюда та печать пессимизма и трагизма, которая лежит на творчестве Брюсова, его «демонизм», срывы разума в безумие, представление о конечном торжестве хаоса, «сумрака» и т. д. Особенно характерны для Брюсова темы уничтожения в исторической проекции, обращение к эпохам декаданса (напр. упадка римской империи в романе «Алтарь победы», 1911—1912), пророчества о грядущей гибели человечества (в драме «Земля», в ряде рассказов и стихотворений). Наряду со страхом перед надвигающимися катастрофами, у Брюсова возникает осознание исторической неизбежности конца буржуазной культуры. Это осознание переходит в приятие сильным человеком своего трагического жребия, в приветствия победителям, во влечение к самоуничтожению, к слиянию с «хаосом». Здесь в творчестве Брюсова намечается тот надрыв, который ведет в дальнейшем к возвышению над ограниченностью своего класса и к принятию социалистической революции.

В творчестве Брюсова формируются тенденции, отличные от символизма и получившие преобладание в последующий период в так наз. акмеизме. У Брюсова нет резкого метафизического дуализма, нет движения в сторону объективного идеализма, религиозного миропонимания, нет тяготения к «соборности» и т. п. Подновляемому богоискателями христианству Брюсов противопоставляет «языческий» эстетизм, христианнейшей «святой плоти» — принцип «равноправия телесного начала». Брюсов арелигиозен, на небесах его царит не благой бог, а суровый слепой рок; вместо чаяний «второго пришествия», «возвращения вечности» у Брюсова — роковая повторность судеб, «вечное возвращение», вместо экстазов перед вневременным, абсолютным — пафос истории. Его мистические порывания ограничиваются интересом к непознанному, «таинственному», к поискам в оккультизме и т. п. неоткрытых «тайных» энергий. В его стихах и проза, даже имеющих предметом «таинственное», господствует рациональная ясность, не расплывчатость и многозначность символики, а определенность значений. Лозунгу религиозного искусства Брюсов противополагает принцип самоцельного искусства, парнасского культа формы. Образы Брюсова материально наполнены, вещественны, скульптурны в отличие от «плоскостных», бесплотных, деформированных эмблем символистов. Все это не означает конечно реалистичности поэзии Брюсова. Романтике символистов, преданных революционным утопиям о будущем «организованном» капитализме, Брюсов противопоставляет героическую идеализацию упадочного и агрессивного капитализма в его настоящем, облекая империалистическую буржуазию в эстетизированные одеяния всех веков и народов. Тенденции классицизма сближают Брюсова с поэзией французских парнасцев, Леконт де Лиля , Готье , Бодлера , определяют его «пушкинизм». Поэзию Брюсова характеризуют четкость образов, сжатость, полновесность, величавость речи, завершенность, уравновешенность замкнутой формы. В прозе эти установки Брюсова приводят к жанру исторического романа, который стремится к точному воспроизведению быта и исторических фактов и в то же время к идеализации, эстетизации, широко захватывает изображаемую эпоху, но не раскрывает движущих историю социальных сил. В соответствии с поэтикой классицизма в этих романах решительно преобладает повествование, описание же, раскрытие психики героя даются сжато, в минимально необходимых дозах. Романы Брюсова «Огненный ангел» (1907—1908) и «Алтарь победы» (1911—1912) типологически наиболее близки историческому жанру у Флобера (особенно «Саламбо»).

Деградация реализма

В 90—900-х гг. нарастающее революционное движение пролетариата расслаивает мелкую буржуазию. Прогрессивно-демократическая линия мелкобуржуазной литературы оформлялась как наруралистический реализм и противополагалась декадентски-импрессионистическому и символистскому течениям. Мелкобуржуазный реализм был представлен в 90—900-х гг. А. И. Куприным, Е. Н. Чириковым, Н. И. Тимковским, Скитальцем, А. А. Вербицкой (см. статьи об этих писателях) и др