Ужасная гипотеза Стивенсона

Михаил Свердлов

Работу над «Странной историей доктора Джекила и мистера Хайда» можно считать одним из удивительных приключений Роберта Луиса Стивенсона (1850–1894). Дело было осенью 1885 года в приморском местечке Борнмут. Писатель приходил в себя после очередного лёгочного кровотечения. Ему настоятельно советовали не разговаривать, воздержаться от сильных эмоций и побольше спать. Во сне и явилась больному идея его будущей повести: призрачные человечки разыграли перед ним сюжет с превращениями. “Кошмарная история!” — воскликнул он, проснувшись, и тут же начал писать. Вдохновение победило болезнь: через несколько недель Стивенсон закончил повесть, принёсшую ему всемирную славу.

“Странная история” Стивенсона начинается как детектив. У читателя создаётся впечатление, что он следит за началом расследования. Иначе к чему такая точность в описаниях, такое внимание к деталям? Точность нужна в разгадывании криминальнойзагадки, где любая деталь может стать ключевой.

В один воскресный день адвокат Аттерсон и его дальний родственник Энфилд случайно заходят на некую тихую улочку. В этом месте читателю лучше быть настороже — слишком уж подробны указания автора: “Через две двери от угла, по левой стороне, если идти к востоку, линия домов нарушалась входом во двор, и как раз там высилось массивное здание”. Какое слово останавливает читателя? “Линия домов нарушалась...” Это “нарушение”, “разрыв” прямой линии неспроста: здесь завязка “странной истории”.

Все дома на этой улице сияют: ставни выкрашены, дверные ручки вычищены до блеска. И вдруг — “слепой лоб грязной стены”, без окон, без звонка или молотка в “тёмных разводах двери”. Читатель догадывается: за этой дверью скрывается какая-то тайна.

История, рассказанная Энфилдом, вызывает то же впечатление контраста, что и описание улицы. Именно на этой улице он увидел, как невысокий мужчина отталкивающей наружности вдруг “хладнокровно наступил на упавшую девочку и даже не обернулся на её громкие стоны”. Когда же Энфилд и родственники девочки потребовали от негодяя компенсацию, тот привёл их именно к этой двери. Оттуда он вынес требуемый чек на немалую сумму, подписанный чужой рукой — рукой человека, хорошо известного своими добрыми делами. Неприглядный дом, омрачающий приветливую улицу. Мерзавец, пользующийся кредитом от имени всеми уважаемого общественного деятеля. Один контраст за другим — и вот уже читатель предчувствует что-то зловещее, скрывающееся за внешним благообразием.

Обратим внимание: как только Энфилд заговаривает о “странной истории” двери, у Аттерсона “слегка меняется голос”. Почему? Потому что джентльмен, подписавший чек, хорошо известен нотариусу: это его клиент и друг доктор Джекил. Имя злодея, наступившего на девочку, также знакомо Аттерсону. Но откуда? Из завещания, что хранится в сейфе у адвоката: всё имущество доктора Джекила в случае смерти или исчезновения последнего переходит “его другу и благодетелю Эдварду Хайду”. Вот где узел, который надо распутать: что связывает почтенного человека с чудовищем в человеческом облике? “Позорная тайна”, “тень какого-то старинного греха”?

Аттерсон начинает вести наблюдения за дверью. Но напрасно он надеется на зрение, напрасно успокаивает себя, будто стоит ему только взглянуть в лицо мистера Хайда — “и тайна рассеется, утратит свою загадочность, как обычно утрачивают загадочность таинственные предметы, если их хорошенько рассмотреть”. Нет, наблюдательность здесь не поможет. Облик Хайда ускользает даже от самого внимательного взгляда.

Аттерсону приходится скорее полагаться на слух: “воцарилась тишина”, “вдруг раздались приближающиеся шаги, необычные и легкие”, “ничьи шаги не привлекали его внимания так резко и властно”, “шаги быстро приближались”. Так прислушиваются к чему-то странному и страшному. Звуки ночных шагов вызывают смутное ощущение опасности, приближающейся беды. Вместо того чтобы привести Аттерсона к разгадке тайны, они уводят его воображение в мир кошмарных сновидений: “Эта фигура... ещё быстрее, ещё стремительнее — с головокружительной быстротой — мелькала в запутанных лабиринтах освещённых фонарями улиц”. Аттерсон не может справиться с этим головокружением, его расследование не находит выхода из этих лабиринтов.

Может быть, настоящее расследование начнётся с убийства? Оно не заставило себя ждать: убит член парламента сэр Денверс Кэрью. Вроде бы всё есть для разворачивания детективной интриги: и показания свидетельницы, и улики, и полицейский инспектор. Но нет главного — вопроса: кто убил? Преступник известен с самого начала: свидетельница узнала мистера Хайда, улики тоже против него. Загадка в другом: убийство кажется немотивированным, беспричинным.

При обыске на квартире Хайда инспектор не упустил ничего: ни горстки пепла, ни обуглившегося корешка зелёной чековой книжки, ни обломка сломанной трости — той самой трости, которая послужила орудием убийства. Сможет ли инспектор решить уравнение, составленное из разбросанных вещей, прочитать разрозненные факты как шифр? Нет, ему не удалось сделать и первого шага — составить объявление с описанием преступника. В образе Хайда было что-то неуловимое, в приметах — призрачное. Более того: совершив преступление, он “словно растаял”. Следствие же запуталось, не успев начаться.

Поведение Джекила ещё менее поддаётся объяснению. С каким чувством он говорит о Хайде? То впадая в отчаянье: “Вы не понимаете, в каком я нахожусь положении. Оно крайне щекотливо, Аттерсон, кр