Народно-православный "большевизм" как основа социальной утопии в поэзии и мировоззрении Сергея Есенина

Народно-православный "большевизм" как основа социальной утопии в поэзии и мировоззрении Сергея Есенина.

Н.Н. Мисюров. Омский государственный университет, кафедра русской и зарубежной литературы

Отечественное литературоведение, как и общественное сознание, всегда грешило схематизмом. От советской идеологизированной оценки Сергея Есенина как поэта-"попутчика" нынешнее читательское восприятие ( в особенности в недавний юбилей 1995 г.) качнулось в противоположную крайнюю формулу - "пасынка"удушаемой большевиками классической русской культуры. Полускрытая негативность коммунистического неприятия есенинской поэзии, заданная когда-то статьями Н. Бухарина и клеветническими опусами "союзписательского"отребья, сменилась малопонятной мифологизацией есенинской судьбы . Из "блудного сына" русского народа умудрились сделать скандального кумира российской богемы и эстетствующего хулигана, в одиночку противостоящего своими выходками комиссарскому хамству.

Метаморфозы российского непонимания собственных национальных классиков удивительны и обидны. При жизни Есенина клеймили "фашиствующим хулиганом". Первое посмертное собрание сочинений ( 1961 г.) открывалось любопытным сопоставлением Есенина с Алекесеем Кольцовым ( со ссылкой, конечно же, на Белинского: "...носил в себе все элементы русского духа, в особенности - страшную силу в страдании и наслаждении, способность бешено предаваться и печали, и веселию..." [1]). Издателям хотелось, очевидно, таким образом объяснить есенинские "кабацкие" сложности поведения и вписать его в официальную "галерею" русских классиков от Крылова до Горького. В новейших публикациях Есенина сопоставляют с английскими декадентами, в частности, с Оскаром Уайлдом ( со ссылкой на самого Есенина, как- то назвавшего себя "деревенским Обри Бёрдслеем", - так звали одного из замечательнх графиков английского символизма и друга О. Уайлда ). При этом как бы забывается известная ироничная фраза Есенина из манифеста русских имажинистов: "Уайлд в лаптях для нас столь же приятен, как и Уайлд с цветком в петлице и лакированных башмаках" [3, т.5, с.147]. Прихотливое уравнивание имажинистского пафоса молодежного бунта и символистского антибуржуазного пафоса общественного вызова неточно и не совсем справедливо. "Мужицкая" логика Есенина не позволяла ему упиваться пустячным декадентским "протестом" всерьез.

Сложившаяся хрестоматийная традиция однозначно разделяет Сергея Есенина и "Русь Железную" - советский режим, так грубо и страшно менявший облик привычной поэту русской деревни, "Руси уходящей", "бесприютной". Популярной стала теперь резко звучащая цитата из есенинского письма ( к А. Кусикову, в Париж, от 7 февраля 1923 г.) :"Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть.Надоело это блядское, снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним..."[7].

Однако трагические - по своим последствиям для судьбы поэта и его творчества - симпатии Есенина к русской революции и учинившим октябрьский переворот большевикам не вычеркнуть из его бумаг, как не выкинуть слов из его песен. Февральские события он с Л. Каннегисером примет поначалу восторженно ( "Россия, Свобода, Керенский на белом коне..."), спустя десять лет печально назовет ту эпоху "краснобанточно-лимонадной". С большевиками отношения были еще более запутанными: октябрьские события он воспел в "Песни о Великом походе", однако же припомнил в связи с ними страшную пугачевщину; затеянную коммунистическими вождями гражданскую войну со своим народом он осмелится осудить в вызывающе-скорбном цикле "Кобыльи корабли"; не разгаданного им Ульянова-Ленина окрестит "капитаном Земли",но без особых симпатий ( "с лысиною, как поднос, Глядел скромней из самых скромных" [3, т.3, с.143]); запишется в партию к эсерам, но от гнусных "товарищей", вроде Якова Блюмкина, решительно открестится ( "Не расстреливал несчастных по темницам. Я всего лишь уличный повеса..." [3, т.2, с.119] ). Аполитичными настроения Есенина нельзя назвать, он мучительно пытался определить собственную позицию по поводу двусмысленных метаморфоз Революции, в которую он так поверил:"Теперь, когда от революции остались только хрен да трубка, теперь, когда там ( писалось из Америки. - Н. М.) жмут руки тем, кого раньше расстреливали... Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только, что ни к февральской, ни к октябрьской. По- видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь" [7, с.170].

На первый взгляд, трудно понять, что вдохновляло его поэтическую натуру в жесточайший период очередной русской Смуты ( "Окаянные дни", по определению Бунина), что заставляло его лиричнейшую Музу вполне добровольно служить кровавому игу Совнаркома, тем, кто как раз "расстреливал несчастных по темницам". В конце концов и гибель его была предрешена этими сомнительными знакомствами с хозяевами Кремля и Лубянки. К сожалению, поэт часто бравировал этим пагубным "приятельством", как всякий гений, не умеющий согласовывать свою жизнь с прозой жизни вообще, он не замечал, как трагически и страшно сжимается незримое кольцо вокруг него - уже не цензурной, но гэпэушной "опёки" над