“Борис Годунов” в свете классической теории драмы

Светлана Молчанова

Иван Киреевский утверждал, что “Пушкин рождён для драматического рода. Он слишком многосторонен, слишком объективен, чтобы быть лириком”. Добавим — только лириком.

Традиционно в исследованиях трагедии “Борис Годунов” подчёркивается, выпячивается новаторство Пушкина. Следует уточнить — новаторство по отношению к французской классицистической драматургии. Сам поэт признавался, что его главный принцип — следовать системе “отца нашего Шекспира”: “Шекспиру я подражал в его вольном и широком изображении характеров, в небрежном и простом составлении планов”.

Что раздражает Пушкина во французском классицизме? “Француз пишет свою трагедию с Constitutionnel или с Quotidienne (названия газет. — С.М.) перед глазами, дабы шестистопными стихами заставить Сциллу, Тиберия, Леонида высказать его мнение (курсив мой. — С.М.) о Виллеле или о Кеннинге. От сего затейливого способа на нынешней французской сцене слышно много красноречивых журнальных выходок, но трагедии истинной не существует”. Ирония Пушкина подобна иронии, какую мы встречаем в эмоциональном эссе Гердера о Шекспире, где он, обрушиваясь, например, на пресловутые единства, рисует образ бодренького свежего зрителя, постоянно сверяющего время происходящего на сцене со своими карманными часами, и называет драматурга, следующего этим правилам, “жалким церемониймейстером”.

В “Борисе Годунове” нарушение единств места и времени узаконены; соединяя сцены трагические со сценами низкого, площадного характера, Пушкин нарушает и чистоту жанра. Не соблюдает он и чистоту слога, за чем тоже строго следили дотошные французы.

Но, исподволь борясь с классицизмом, Пушкин не отказывается от приёмов классических, идущих от античной драматургии. Он утончает их, “одушевляет”, развивает, что позволяет видеть, как была им усовершенствована техника драмы.

Среди классических элементов техники драмы, известных, в частности, ещё по пьесам Эсхила, важными и часто встречающимися были протосценические формы. Как указывают современные исследователи, древнегреческие авторы пользовались такими из них, как заклание, факельное шествие, молитва, выспрашивание пророчеств. Пушкин умело использует их, органично монтируя в драматическом действии своей трагедии, облекая некоторые из них в художественные одежды жанров, свойственных уже древнерусской литературе: жития, слова, моления.

“Кровавый грех”

Начнём с самой очевидной, самой архаичной и, пожалуй, самой трагической из протосценических форм — заклания. Пушкин с истинно античным накалом и вместе с тем тактом (ибо каждый раз оно сокрыто от очей зрителя) вводит его. “Борис Годунов” начинается с “заклания”, о котором в первой же сцене Шуйский рассказывает Воротынскому:

Шуйский

...Скажу, чтопонапрасну

Лиласякровьцаревича-младенца...

<...>

Воротынский

Ужасноезлодейство! Полно, точноль

ЦаревичасгубилБорис?

<...>

Шуйский

...ЯвУгличпосланбыл

Исследоватьнаместеэтодело:

Наехалянасвежиеследы;

Весьгородбылсвидетельзлодеянья;

Всегражданесогласнопоказали...

<...>

Воротынский

Ужасноезлодейство!

Конечно, кровьневинногомладенца

Емуступитьмешаетнапрестол.

Второй раз об этом говорится в знаменитой сцене в Чудовом монастыре. Неспешно старец Пимен развёртывает свой рассказ, выступая в роли своеобразного вестника: “Ох, помню! // Привёл меня Бог видеть злое дело, // Кровавый грех”. Он изображает картину во всей её страшной полноте: зарезанный царевич, царица-мать, безбожная предательница-мамка, Иуда Битяговский, убийцы, приведённые “пред тёплый труп младенца”, “и в ужасе под топором злодеи покаялись” перед затрепетавшим мертвецом.

Грозит закланием и Самозванец, когда ночью у фонтана он открывается Марине Мнишек: “Тень Грозного меня усыновила // <...> // И в жертву мне Бориса обрекла”.

Завершается “Борис Годунов” тоже “закланием”. Народ “несётся толпою” “вязать! топить! Да здравствует Димитрий! Да гибнет род Бориса Годунова!”, но в дом Бориса толпа не врывается. Туда входят Голицын, Мосальский, Молчанов и Шерефединов с тремя стрельцами. Народ сначала недоумевает: “Зачем они пришли?”, потом констатирует: “...визг! — это женский голос — взойдём! — Двери заперты — крики замолкли” — и, наконец, “в ужасе молчит”, когда Мосальский возвещает: “Народ! Мария Годунова и сын её Феодор отравили себя ядом. Мы видели их мёртвые трупы” (здесь и далее в цитатах выделено мною. — С.М.).

Какое нагнетание! Какая избыточность слов, несвойственная Пушкину! Не вид, а слово должно вызвать ужасающее впечатление и безмолвие народа — этого пушкинского хора. Здесь дышит античность. Здесь всё по теории Лессинга.

Пространство шествий

Находим в трагедии и своеобразные шествия. Одно упоминается в начальной реплике Воротынского: “Москва пуста; вослед за патриархом // К монастырю пошёл и весь народ”. Но пространство кремлёвских палат узко для шествия, как узка любая сцена для подлинного крестного хода и людского потока. Во второй сцене думный дьяк Щелкалов с Красного крыльца, рассказывая о будущем шествии, разворачивает его как совершающееся:

Заутравновьсвятейшийпатриарх,

ВКремлеотпевторжественномолебен,

Предшествуемхоругвямисвятыми,

СиконамиВладимирской, Донской,

Воздвижется; аснимсинклит, бояре,

Досонмдворян, давыборныелюди

Внимание, отключите Adblock

Вы посетили наш сайт со включенным блокировщиком рекламы!
Ссылка для скачивания станет доступной сразу после отключения Adblock!

Скачать