Мотивы "Песни о вещем Олеге" в балладах А.К. Толстого

Мотивы "Песни о вещем Олеге" в балладах А.К. Толстого

(о трансформации строфической и сюжетной форм «Песни о вещем Олеге» в лирике А.К. Толстого.)

В истории русской поэзии середины XIX века достаточно примеров пушкинских «влияний», попыток адаптации различными стихотворцами к собственному творчеству его тем, сюжетов, стиховых форм. Некоторые хрестоматийные произведения поэта, как известно, отразились в стихах многих его литературных потомков. Однако потомки, как правило, пушкинским материалом не злоупотребляли: отдельные авторы, если и варьировали, перепевали многочисленные произведения предшественника, обращались к какому-либо конкретному его сочинению единожды, редко дважды. На фоне этих фактов поэтическое творчество А.К.Толстого представляет особый интерес. Нашей задачей будет показать, как на протяжении его балладной и вообще поэтической деятельности Толстой-стихотворец многократно прибегал к использованию одного и того же литературного источника – пушкинской «Песни о вещем Олеге».

Толстого завораживали сюжет и язык «Песни…», а прежде всего - ее ритмико-интонационный строй и запоминающаяся строфика. От строфики Пушкина с ее метрическим порядком и узором рифм отталкивался Толстой при создании многих своих произведений: баллад и «исторических песен».

Факт заимствования Толстым и последующих трансформаций строфы из сочинения именно пушкинского интересен прежде всего тем, что этот тип строфы появлялся в русской поэзии как до, так и после создания Пушкиным баллады. Ко времени первого подступа А.К.Толстого к использованию материала «Песни…» с момента возникновения в русской поэзии явленной в ней строфической формы прошло около тридцати лет.

По мнению В.Б. Томашевского, на Пушкина при создании строфы «Песни…» оказали влияние два переводных текста Жуковского от 1818 г. – «Горная дорога» и «Граф Габсбургский»[1] . Но и после Пушкина поэты первой половины XIX в. обращались к этому типу строфы и даже создавали стихотворения, которые, не будучи семантически связанными ни с шиллеровскими текстами в переложении Жуковского, ни с «Песней…» Пушкина, впоследствии приобрели популярность: например, «На смерть Гете» (1832) Е.А.Баратынского или «Певец» (1837) В.Г.Бенедиктова. Безусловно, Толстой знал все указанные стихи, но строфический материал он почерпнул, повторяю, из «Песни…».

Удивительный факт: очевидное восхищение Толстого пушкинской балладой определило создание более полутора десятков стихотворных произведений! Перечислю их: «Василий Шибанов» (1840-е), «Пустой дом» <1849>, «С ружьем за плечами, один, при луне…» (1851), «Колышется море; волна за волной…» <1856>, «Чужое горе» <1866>, «Змей Тугарин» (1867), «Ричард Львиное Сердце» (перевод из Г.Гейне[2] ) <1868>, «Песня о Гаральде и Ярославне» (1869), «Песня о трех побоищах» (1869), «Песня о походе Владимира на Корсунь» (1869), «Гакон Слепой» (дек. 1869 или янв. 1870), «Роман Галицкий» (1870), «Поток-богатырь» (1871), «Садко» (1871 – 1872), «Канут» (1872), «Слепой» (1873).

Из перечисленных только лирическая миниатюра «Колышется море; волна за волной…» семантически не связана с источником, но ее метрический строй и порядок рифм убеждают: семь ее стихов суть трансформация строфы «Песни…», находящаяся в русле соответствующих экспериментов Толстого, которые будут описаны ниже. Кроме того, в предложенном списке не упомянута поэма «Иоанн Дамаскин» (1858), последнюю, двенадцатую главку которой открывают четверо- и пятистишные строфы, напоминающие о шестистишии «Песни…». В данном случае разработка этих строф Толстым представляется его самостоятельным шагом[3] .

Теперь рассмотрим исходный материал использования. Схему строфы «Песни о вещем Олеге» я представлю следующим образом: Ам 4м3ж4м3ж4м4м , где Ам – постоянный для строфы амфибрахий, 4 или 3 – количество стоп в стихотворной строке, а «м» и «ж» - мужские и женские клаузулы соответствующих стихов[4] .

Из сюжетных мотивов и деталей «Песни…» я выделю только те, которые, как выяснилось в результате анализа баллад Толстого, оказали влияние на пушкинского последователя. При этом я не буду описывать сюжетную схему оригинала, а попытаюсь реконструировать тот инвариантный сюжет с его открытыми границами, образ которого, очевидно, представлял себе Толстой как читатель «Песни…».

Итак, в сюжете баллады действуют: «могучий» герой (являющийся или могущественным властителем, или сильным воином - или же выполняющий обе названные функции) и его «свободный» собеседник (в большинстве случаев этот персонаж у Толстого будет выполнять подчиненную функцию, а в некоторых сюжетах так и не появится). Героя окружают дружина и/или «отроки» (вообще слуги). Место действия – поле близ леса (или лес) и княжеская пиршественная зала (пиршество может быть перенесено в поле/лес). Время – давнее «историческое» прошлое. Наличие двух персонажей обеспечивает ситуацию и, следовательно, форму диалога (и в тех случаях, когда собеседник – «alter ego» героя).

Собеседник предрекает герою будущее (неизбежное или возможное). Герой противоречиво относится к предсказанию (Толстой обратил внимание на описание психологической реакции Олега на слов волхва). Как и в исходном, так и в варьирующих сюжетах князь/воин часто изображается в роли всадника. Поэтому особое значение для Толстого приобретает заявленный в источнике мотив передачи коня, который в собственных сочинениях поэта временами будет выглядеть предельно тр