Проблема интонации

Проблема интонации. “Роман требует болтовни”

Мы уже приводили парадоксально звучащее утверждение П: “Роман требует болтовни” (XIII, 180).Парадокс здесь в том, что роман - жанр, исторически сложившийся как письменное повествование, — П трактует в категориях устной речи, во-первых, и нелитературной речи, ” вторых; и то и другое должно имитироваться средствами письменного лит повествования. Такая имитация создавала в читательскомвоспятии эффект непосредственного присутствия, что резко повышало степень соучастия и доверия читателя по отношению к тексту.

Аналогичной была и роя стихотворного повествования: достигнув условными средствами иллюзии” посредственного рассказа, оно изменило уровень требований, предъявлыемых прозаическому повествопанию.

“Болтовня” — сознательная ориентация на повествование, которое * принималось бы читателем как непринужденный, непосредственный нелитературный рассказ, — определила поиски новаторского построения поэтической интонации в “Онегине”.

Воспроизведение действительности на интонационном уровне – это в значительной мере, воссоздание иллюзии разговорных интонаций.

Стремление ряда европейских поэтов (Байрон, Пушкин, Лермонтов) в момент отказа от субъективно-лирического и монологического построения романтической поэмы обратиться к строфической организации текста — весьма примечательно. Имитация разнообразия живой речи, разговорности, интонация “болтовни” оказывается связанной с монотонностью строфического деления. Этот парадоксальный факт нуждается в объяснении.

Дело в том, что прозаическая (как и всякая иная) интонация всегда определяется не наличием каких-либо элементов, а отношением между структурами. Для того, чтобы стих воспринимался как звучащий близко к неорганизованной речи, нужно не просто придать ему структурные черты непоэтического текста, а воскресить в сознании декламатора и отменяемую, и отменяющую структуру одновременно.

В ЕО текст глав членится на строфы, а внутри строф, блогодаря постоянной системе рифмовки, на весьма особенные и симметрически повторяющиеся из строфы в строфу элементы: три четверостишия и одно двустишие.

Литература и “Литературность” в Онегине

Основа позиции Пушкина — в отталкивании от любых форм литературности. В этом отношении он не делает различий между классицизмом и романтизмом, противопоставляя им “поэзию действительности”, выступающую как антитеза “литературного” “жизненному”. Пушкин в “Онегине” поставил перед собой, по сути дела, невыполнимую задачу — воспроизвести не жизненную ситуацию, пропущенную сквозь призму поэтики романа и переведенную на его условный язык, а жизненную ситуацию как таковую.

Современные читатели самых различных лагерей отказывались видеть в “Онегине” организованное художественное целое. Почти единодушное мнение заключалось в том, что автор дал набор мастерских картин, лишенных внутренней связи, что главное лицо слишком слабо и ничтожно, чтобы быть центром романного сюжетат современники и находили в нем лишь цепь несвязных

Пушкин сознательно избегал норм и правил, обязательных не только для романа, но и вообще для всего, что могло бы быть определено как литературный текст.Прежде всего, предмет повествования представлялся читателю не как завершенный текст — “теория жизни человеческой”, а как произвольно вырезанный кусок произвольно выбранной жизни. С этим связано подчеркнутое отсутствие в “Онегине” “начала” и “конца” в литературном смысле этих понятий.

“Онегин” начинается размышлениями героя, покидающего в карете Петербург “началом” в литературном смысле.

Еще очевиднее отсутствие в тексте конца

“Неоконченность” романа любопытно повлияла на судьбу читательского восприятия заключения “Онегина”. Вся история читательского (и исследовательского) осмысления произведенья Пушкина, в значительной мере, сводится к додумыванию “конца” романа.

Один из возможных романных концов — настойчивое стремление “завершить” любовь Онегина и Татьяны адюльтером, что позволяло бы построить из героя, героини и ее мужа классический “треугольник”.

В этих условиях оценка героини также делалась понятной и привычной: если героиня жертвовала условным мнением света ради чувства и, следуя ему до конца, совершала “падение” с любимым человеком, то она воспринималась как “сильная натура”, “натура протестующая и энергическая”. В случае отказа ее последоватъ за велением сердца в ней видели существо слабое, жертву общественных предрассудков или даже светскую даму, предпочитающую узаконенный и приличный разврат (жизнь с нелюбимым человеком!) откровенной правде чувства. Белинский завершил блестяще написанный очерк характера Татьяны резким требованием: “Но я другому отдана, — именно отдана, а не отдалась] Вечная верность — кому и в чем" Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовию. в высшей степени безнравственны”.

Пожалуй, ближе многих из последующих исследователей к пониманию природы построения “Онегина” был Белинский, писавший: “Где же роман? Какая его мысль? И что за роман без конца", (курсив мой. —10. Л.) — Мы думаем, что есть романы, которых мысль в том и заключается, что в них нет конца, потому что в самой действительности бывают события без развязки <...> мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца" (курсив мой. —1