Тайна: движитель и двигатель литературы

Реферируемый сборник содержит материалы одноименного коллоквиума, проведенного 19-21 марта 1996 г. бельгийским Институтом литературы. В статье-предисловии Ж.Деррида рассматривает проблему онтогенеза литературы, возможности и одновременно невозможности родства между тайной и литературой. Ученый утверждает, что среди тех, кто в человеческой истории обладал “абсолютной, ужасной, бесконечной тайной”, следует прежде всего назвать библейского Авраама (с. 2). Анализируя испытание Богом Авраама (давая прочтение известной сцены, но не ее интерпретацию, уточняет автор), Деррида подчеркивает, что тайна здесь – не укрывание какой-либо вещи, не сокрытие правды, а то молчание, которым Авраам сопровождает свои действия, подчиняясь Богу, требующему от него принести в жертву своего единственного сына. Как замечает ученый, Кьеркегор, говоря о молчании Авраама, верно подчеркивал (прежде всякого нежелания) его невозможность говорить. Литература и начинается тогда, полагает Деррида, когда мы больше не знаем, что писать, когда не можем говорить. В молчании, которое сопровождает действия Авраама, есть тайна, но она дополняется еще и молчанием его сына Исаака, видящего, что его отец вынимает нож, но не спрашивающего ни о чем. Так возникает двойная тайна, тайна тайн. Но главная тайна не в том, что Авраам должен принести в жертву своего сына так, чтобы об этом не знали другие, это не проблема знания, а вопрос абсолютной связи между Богом и Авраамом, отсутствия третьего между ними (с.12).

Такое же отсутствие Деррида находит в “Письме к отцу” Ф.Кафки, где сын говорит сам с собой от имени отца. В этом тексте, как и в истории семьи Авраама, в “Гамлете”, в “Страхе и трепете”Кьеркегора, философ обнаруживает один и тот же вопрос – вопрос о браке, о том, чтобы “взять женщину”. Безумие женитьбы в необходимости это сделать, но и в абсолютной невозможности совершить это, поставить кого-либо между абсолютным отцом и абсолютным сыном. Связь Отца и Сына в единстве проклятия/благословения, оно проявляется и в истории спасения Ноя от потопа. Анализируя проблему прощения (толкуя фразу “Прости, что не могу говорить”), Деррида задается вопросом: прощает ли Бог сам себя, даруя прощение Аврааму, Ною? Ведь прощение всегда идет сверху вниз, к тому же невинного – не прощают. После потопа Бог отворачивается от зла, которое он сделал человеку. Во имя чего, кого совершается наказание человеческого рода, а затем спасение Ноя и его близких? Кажется, что во имя Ноя; но, утверждает Деррида, Бог совершает это во имя себя, прощает себя. Заключая договор с Ноем, Бог берет на себя обязательство не начинать снова делать зло. Испытание же Авраама – своеобразная десакрализация мира, ибо в мире Авраама нет ничего святого, он все готов посвятить Богу. Так единственной сакральностью становится тайна, союз Бога и Авраама. И при этом Бог не открывает своих мотивов, не объясняет, почему надо убить сына, действует таинственно.

Как считает Деррида, литература происходит от Авраама, одновременно наследуя ему и предавая его. Она включает в принципе право обо всем говорить и все скрывать; она, будучи вымыслом, освобождает пишущего от ответственности перед гражданскими, политическими законами, но утверждает его бесконечную ответственность за единичное событие произведения. Тайна литературного события не соответствует какому-либо реальному смыслу, и ее эффект – чисто феноменологический. Право литературы на вымысел определяет статус автора – ответственного и безответственного одновременно. Это право предполагает крайнюю автономию – демократическую свободу (и потому литература неотделима от демократии) и крайнюю гетерономию. Поэтому литература наследует Священному Писанию и предает его: она предает, когда говорит истину и открывает тайну. “Нет литературы, которая с первого же слова не просит прощения. В начале было прощение. Ни за что. За то, чтобы не хотеть ничего говорить”(с. 33).

Восемь разделов сборника раскрывают основные аспекты анализа проблемы, обозначенной в заголовке. В первом разделе, “Мистика и загадка: введение тайны”, особенный интерес представляет статья Поль-Огюстена Депрооста. Автор анализирует в ней “Исповедь” св. Августина, указывая, что все еще недостаточно сказано о том радикальном отличии, которое существует между концепцией человека в этом произведении и романтическим пессимистическим нарциссизмом. “Исповедь”– яркое свидетельство божественной мудрости и того действия, которое она производит в человеческом сердце, когда даже заблуждения человека – свидетельство божественного величия. Тайна здесь – средство постичь деяния Бога. Августин славит темные места Писания. Чтобы понять Писание, нужно постичь одновременно желанный и неуловимый скрытый его смысл. Человек – образ Бога, но сходство между Творцом и творением – темное, неуловимое, загадочное. Загадка оказывается орудием познания, это единственное средство, которым располагает человек в своем земном существовании. Те, кто не понимает, что душа человека – зеркало Бога, не могут видеть сквозь это зеркало. Таким образом, считает ученый, тайна для св. Августина – один из модусов бытия Бога, и ее трансцендентность обостряется чувством онтологического присутствия Бога в человеческом сердце (с.42). Удалиться от Бога – значит, по Августину, удалиться от самого себя. Тайну человека может объяснить только божественная тайна. Причем, открыть Бога – не значит исчерпать его тайну, Истина обретается не пассивно и не вдруг, а представляет собой динамический путь к ней. Парадокс этого пути – в том