Проблематика и структура пьесы Б. Шоу Пигмалион

«Все пьесы Шоу отвечают важнейшему требованию, предъяв­ленному Брехтом современному театру, а именно: театр должен стремиться «изображать природу человека как поддающуюся изменению и зависящую от классовой принадлежности»[1] .

Насколько Шоу интересовала связь характера и общественного положения, особенно доказывает тот факт, что радикальную перестройку ха­рактера он сделал даже главной темой пьесы «Пигма­лион». После исключительного успеха пьесы и сделанно­го по ней мюзикла «Моя прекрасная леди» история Эли­зы, превратившейся благодаря профессору фонетики Хиггинсу из уличной девчонки в светскую даму, сегодня, пожалуй, известна больше, чем греческий миф. Пигма­лион был сказочным царем Кипра, влюбившимся в им самим же созданную статую девушки, на которой впос­ледствии женился после оживления ее Афродитой по его настоятельной просьбе. Совершенно очевидно наме­рение, которое преследовал Шоу, назвав пьесу именем мифического царя. Имя Пигмалион должно напоми­нать о том, что Элиза Дулиттл была создана Альфре­дом Хиггинсом таким же образом, как Галатея Пигма­лионом. Человек создается человеком—таков урок этой, по собственному признанию Шоу, «интенсивно и сознательно дидактической» пьесы. Это тот самый урок, к которому призывал Брехт, требуя, чтобы «построение одной фигуры проводилось в зависимости от построения другой фигуры, ибо и в жизни мы взаимно формируем друг друга»[2] .

Среди литературных критиков бытует мнение, что пьесы Шоу, больше, чем пьесы других драматургов, пропагандируют определенные политические идеи. Учение об изменяемости человеческой природы и за­висимости от классовой принадлежности есть не что иное, как учение о социальной детерминированности ин­дивидуума. Пьеса «Пигмалион» является хорошим пособием, в котором рассматривается проблема детерминизма. Даже сам автор считал ее «выдающейся дидактической пьесой».

Главной проблемой, которую Шоу искусно решает в «Пигмалионе», стал вопрос «является ли человек изменяемым существом».

Это положение в пьесе конкретизируется тем, что девушка из Ист Энда Лондона со всеми чертами характера уличного ребенка, превращается в женщину с чертами характера дамы высшего общества

Чтобы показать, как радикально можно изменить человека, Шоу выбрал переход из одной крайности в другую. Если такое радикальное изменение человека возможно в относительно короткое время, то зритель должен сказать себе, что тогда возможно и любое дру­гое изменение человеческого существа.

Второй важный вопрос пьесы – насколько речь влияет на человеческую жизнь.

Что дает человеку правильное произношение? Достаточно ли научится правильно говорить, чтобы изменить социальное положение?

Вот что думает на этот счет профессор Хиггинс:

«Но если бы вы знали, как это интересно — взять человека и, научив его говорить иначе, чем он говорил, до сих пор, сделать из него совершенно другое, новое существо. Ведь это значит — уничтожить пропасть, ко­торая отделяет класс от класса и душу от души»[3] .

Как показывается и постоянно подчеркивается в пье­се, диалект лондонского востока несовместим с сущест­вом леди, так же как и язык леди не может вязаться с существом простой девушки-цветочницы из восточного района Лондона. Когда Элиза забыла язык своего ста­рого мира, для нее закрылся туда обратный путь. Тем самым разрыв с прошлым был окончательным. Сама Элиза в ходе пьесы ясно отдает себе отчет в этом. Вот что она рассказывает Пикерингу:

«Вчера ночью, когда я бродила по улицам, какая-то девушка заговорила со мной; я хотела ей ответить по-старому, но у меня ничего не вышло»[4] .

Бернард Шоу уделял много внимания проблемам языка. У пьесы была серьезная задача: Шоу хотел привлечь вни­мание английской публики к вопросам фонетики. Он ратовал за создание нового алфавита, который в большей степени соот­ветствовал бы звукам английского языка, чем ныне существую­щий, и который облегчил бы задачу изучения этого языка де­тям и иностранцам.

К этой проблеме Шоу неоднократно возвращался на про­тяжении своей жизни, и согласно его завещанию большая сум­ма была оставлена им на исследования, имеющие целью созда­ние нового английского алфавита. Исследования эти продол­жаются до сих пор, и всего несколько лет назад вышла в свет пьеса «Андрокл и лев», напечатанная знаками нового алфа­вита, который был выбран специальным комитетом из всех вариантов, предложенных на соискание премии.

Шоу, быть может, первым осознал всесилие языка в обществе, его исключительную социальную роль, о которой косвенно в те же годы заговорил психоанализ. Именно Шоу сказал об этом в плакатно-назидательном, но от того не менее иронично-увлекательном “Пигмалионе”. Профессор Хиггинс, пусть и в своей узкой специальной сфере, но все же опередил структурализм и постструктурализм, которые во второй половине века сделают идеи “дискурса” и “тоталитарных языковых практик” своей центральной темой[5] .

В «Пигмалионе» Шоу соединил две одинаково волнующие его темы: проблему социального неравенства и проблему классического английского языка.

Он считал, что общественная сущность че­ловека выражается в различных частях языка: в фонетике, грамматике, в словарном составе. Пока Элиза ис­пускает такие гласные звуки, как «аы — аы—аы — оу— оу», у нёё нет, как правильно замечает Хиггинс, ника­ких шансов выбраться из уличной обстановки. Поэтому все его усилия концентрируются на изменении звуков ее речи. То, что грамматика